Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

номенклатуры, и речь шла о переупаковке ее публичного образа с учетом того, что прежнее первое лицо (народный трибун, потом пьющий царь-самодур, потом вечно больной царь-самодур) себя изжило. История смены Ельцина на Путина изучена по нашим меркам неплохо, хватает и позднейших мемуаров, и свидетельств, сделанных в реальном времени в прессе, да и в конце концов все мы современники и помним, как все было – Степашин, вторая чеченская, взрывы домов, борьба «Единства» с «Отечеством». Все было настолько захватывающе, что самые очевидные странности, лежащие на поверхности, до сих пор остаются без внимания.

Ощущение вакуума, в котором происходила смена власти – одна из таких загадок. Как бы ни относиться к царствованию Бориса Ельцина, классической диктатурой оно не было, и все восемь ельцинских лет были временем самой острой публичной политической борьбы. Улица, парламент, пространство общественной мысли – все было вполне живо и нервно; наверное, стоит как-то отделить от новейшей истории то, что было до октября 1993 года, когда со старой конституцией отменили (в нынешнем значении слова) часть политического класса, но даже если считать, что эпоха началась именно тогда – в России девяностых на парламентских выборах дважды побеждала оппозиция, на президентских однажды дошло до второго тура, в промежутках случались и правительственные кризисы, и массовые выступления граждан, в том числе в регионах, были левые, были правые, всякие были, но когда дошло до реального транзита, все они куда-то делись, отступили на периферию, и судьба власти решалась исключительно с участием расколовшейся номенклатуры.

Единственный в российской истории опыт политического транзита традиционно кажется интересным только с технологической точки зрения, – вот, был Ельцин с низким рейтингом, заменили на преемника с высоким, – но если считать тот эпизод именно эпизодом, одним из, то интересен он прежде всего с точки зрения формирования политической культуры в постсоветской России, которая задолго до Путина начала двигаться в более-менее стабильное состояние со своими порядками и обычаями. Революционный 1991 год так и не стал основой постсоветского национального мифа, потому что вслед за 1991-м пришел 1993-й, зафиксировавший недопустимость смены власти силами уличных толп – как бы грубо ни был навязан тот консенсус, общество ему не сопротивлялось, и все развитие ельцинской России после 1993 года имело целью формирование политической традиции – той, в которой Зюганов ругается с Жириновским в Госдуме, а реальные дела делаются в тиши кабинетов или бань. Именно эту традицию Владимир Путин довел до совершенства или даже до абсурда, но именно ему пришлось столкнуться и с более жестким, чем у Ельцина, сопротивлением ей. Ельцину извне системы оппонировали красно-коричневые маргиналы-реваншисты, а Путину – часто гораздо более респектабельная, чем его правящий класс, часть общества.

«Несистемная оппозиция» сама по себе не есть эксклюзивное свойство постсоветской России. Едва ли не каждая западная страна и практически весь третий мир в двадцатом веке через это проходили – когда в парламенте заседают одни, а в подполье или на площадях выступают другие, иногда не менее популярные, обычно – компартии или какие-нибудь «национально-освободительные фронты». Несистемная оппозиция первых ельцинских лет – анпиловские бабушки, советские реваншисты и робкие (время скинхедов еще не пришло) националисты, и, вероятно, именно ее идеологическая окрашенность позволяла тогдашним элитам относиться к этой оппозиции очень спокойно; конкретный Виктор Анпилов был в начале восьмидесятых корреспондентом советского телевидения в Латинской Америке, и лево-правый альянс, лишенный политического представительства – это было очень по-латиноамерикански, вечная и не очень серьезная угроза, которой можно пренебречь. А по мере выстраивания уже новой политической системы с КПРФ в роли ключевого элемента, несистемная оппозиция уходила совсем в маргинальность, практически исчезая как серьезный политический фактор.

При Путине, как мы понимаем, «несистемными» стали совсем другие силы, и одной из реальных загадок путинской двадцатилетки стоит назвать вот эту – насколько осознанной и продуманной стратегией было вытеснение туда, где раньше прозябали лево-правые радикалы, той части политического спектра, которая в девяностые была чуть ли не мейнстримом. Очевидно, поворотной точкой здесь была думская кампания 2003 года, в которой Кремль публично, через созданную им «Родину», оппонировал КПРФ и очень в этом преуспел, а как бы побочным следствием искусственного противостояния стала совместная неудача СПС и «Яблока», которые не прошли в Госдуму тогда, и никогда больше (а прошло уже почти двадцать лет) ни одна либеральная или демократическая сила в Госдуму не попадала. Считать это чистым невезением «партии девяностых» нельзя – Кремль не раз демонстрировал, что готов подыгрывать системным партиям, уступать им округа и, если речь идет о губернаторах, регионы. Если бы в путинской Госдуме в заднем ряду заседали, ну скажем, Борис Немцов с несколькими соратниками или тот же Явлинский в компании условного Евгения Бунимовича (знакового «яблочника», украшавшего много лет лужковскую Мосгордуму), система была бы только устойчивее – а недовольных за пределами системы ждала бы в лучшем случае Валерия Новодворская. Можно предположить, что нулевая кремлевская терпимость по отношению к «Яблоку» и даже пропутинскому некогда СПС в 2003 году была связана с разворачивавшимся тогда же делом ЮКОСа – о Ходорковском говорили, что реальная его вина заключалась в том, что он «скупал Госдуму», и обе либеральные партии в той обстановке могли восприниматься Кремлем как участники того во многом выдуманного заговора. Но, какими бы ни были ситуативные основания для избавления от этих партий, реальным и очень серьезным последствием 2003 года стало лишение политического представительства заметной части общества – возможно, не очень массовой, но при этом наиболее успешно пережившей девяностые, будь то бизнес, медиа или просто «интеллигенция, вписавшаяся в рынок». Эти люди вдруг оказались в положении анпиловских старушек начала девяностых, и такое превращение можно назвать и абсурдным, и несправедливым. Ни вины перед новой властью за ними не было, ни угрозы ей они не несли, и возможно, недоразумение 2003 года вскоре и разрешилось бы, но тут случился первый майдан на Украине, и в системе страхов Кремля реваншисты из девяностых заняли место уже революционной угрозы и пятой колонны, если считать, как считал Кремль, уличную политику сферой интересов Запада и «беглых олигархов»; к последним российская пропаганда и официальные лица в начале нулевых относились очень серьезно, в том числе обращая внимания на роль Бориса Березовского в украинских событиях 2004 года и преувеличивая ее; еще как фактор существовал «Невзлин» – во многом выдуманный юкосовский демиург, готовый из-за границы тратить огромные деньги на российскую оппозицию.

Вероятно, именно с тех пор невозвращение либералов из маргинальности стало принципиальной