Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Строго говоря, и до сих пор мягче, но понятно уже, что это вопрос времени и даже нет, не времени, и это заслуживает отдельной оговорки: в Белоруссии мы видели, как раскручивается маховик – вот назначили выборы, вот народ собирает подписи, выстраиваясь в километровые очереди, вот сажают кандидатов, вот запрещают прессу. А у нас маховик, видимо, высокотехнологичный, и времени на раскачку ему не нужно, нажал кто-то кнопочку – и сразу в карьер, вжух, вжух. На графике это был бы скачок (а не экспонента, как у белорусов).

Нажатию кнопочки видимая причина не нужна, а искать невидимую – дохлый номер. Можно было бы, как заведено, порассуждать, что власть чего-то боится, но ведь нет – события последних месяцев вполне наглядно продемонстрировали, что испугана не власть, а как раз народ. Впервые страх репрессий стал массовым и безусловным – именно в этом сезоне власть продемонстрировала свое умение наказывать за «незаконные митинги» (это новояз, раньше было принято говорить «несанкционированные»; законы не поменялись, поменялось слово – видимо, тот же принцип, что и у «хлопка») без массового развоза в автозаках.

То, что было раньше, кажется теперь общественным договором, устраивавшим все стороны – массовые задержания на несколько часов, сутки ареста для лидеров, в экстремальных случаях – реальные сроки для единичных невезучих граждан, взятых в произвольном порядке. Этот договор оставался незыблемым со времен Болотной, а теперь его нет, теперь почти гарантируются неприятности. Увольнение, отчисление, профилактический учет – и вероятность уже не терпимая, а такая, что сто раз подумаешь, прежде чем выходить. Это как с ДТП – понятно, что люди гибнут на дорогах, но это ведь не повод не ходить и не ездить по улицам. А если бы вероятность погибнуть была процентов восемьдесят – наверное, желающих рисковать стало бы меньше, люди бы сидели дома. Вот и у нас теперь так.

Между прочим, это хорошая новость для Путина. Чтобы свести к нулю протестную активность, понадобилось несколько точечных репрессивных мер, в том числе символических. История знает режимы, которые держались на страхе – у них были концлагеря, расстрелы, пули или танки против демонстрантов. Здесь уровень террора, повторим, до сих пор гораздо ниже белорусского, и нет оснований ждать народного ответа – забастовок, терактов, прямых уличных столкновений или сепаратизма. Это можно считать парадоксом – российская реальность даже месячной давности хоть и кажется несравнимо более мирной и свободной, чем то, что началось теперь, но всерьез скучать по январю 2021 года никто не станет, как не скучали в 2014-м по 2013-му, а в 2000-м – по 1998-му. Ценностей, которыми дорожило бы общество и на которые бы посягала власть, в России давно нет. В социальную справедливость никто всерьез не верит с девяностых или даже с советских времен, национально-освободительной борьбы боятся даже чеченцы (у русских она вообще запрещена, и на страже запрета государство стоит рука об руку с большинством общества), локальные свободы – прессы или собраний, – интересуют только тех, для кого это или работа, или любимое хобби. Противостояние государства и общества, наверное, есть, но предмета конфликта как будто нет. В лучшем случае – усталость одних от других, причем, вероятно, взаимная. Может быть, нынешняя радикализация сверху и вызвана тем, что государство тоже устало от этого замкнутого круга, в котором фон для несменяемой власти составляет однообразный протестный калейдоскоп? Оно избавляется от фона, понимая, что ничем не рискует. Не самый отвратительный, не самый опасный, не самый деморализующий, но самый, наверное, абсурдный феномен этих лет – слой системных и лояльных интеллигентных обывателей с самоощущением диссидентов-подпольщиков. Пока все указывает на то, что власть (зачем-то) избавляется от этого слоя, и ее шанс на успех составляет сто процентов. Другим социальным группам ничего не грозит – разумеется, пока, но не грозит.

И может быть, это и есть главный неприятный секрет постсоветской России – что любая общественная, политическая и вообще любая активность в ней возможна только в том случае, если на то есть добрая воля власти. В это описание укладываются вообще все хедлайнеры эпохи, начиная с упраздненного Ельциным Верховного совета – и чеченские сепаратисты, и Рохлин, и (казавшиеся когда-то серьезной силой) КПРФ и ЛДПР, и нелояльные номенклатурщики, и олигархи и далее со всеми остановками вплоть до «Медузы» и ФБК. За все тридцать постсоветских лет самый впечатляющий и самый мощный случай сопротивления – это чеченцы в двух войнах, но, если совсем прямо, ведь и у них не было ни единого шанса на победу (комментаторам, которые будут писать про нынешнего Кадырова, скажем, что нет, его феномен не объясняется заезженным «они победили» – именно что Путин победил и поставил Кадырова), и чем ценен чеченский пример – он показал нам, что Кремль, ельцинский или путинский, готов платить любую цену за свою победу, и никаких тормозов и ограничителей у него, в общем, нет. Но Чечня – пример экстремальный. Попробуйте вспомнить, как сопротивлялись Лужков-Примаков (никак, а потом сразу пошли на поклон), как сопротивлялся Гусинский (никак), Березовский и Ходорковский (никак). Сейчас многим кажется, что сопротивляется Навальный – но давайте вернемся к этому разговору лет через десять.

Постсоветская российская власть не знала ни минуты, когда она в своих действиях была бы ограничена законом, моралью или здравым смыслом. Единственное, что могло ее остановить, а иногда и останавливало – нехватка ресурсов. Чтобы отомстить Путину и его режиму за все неприятные эмоции, которые он вам принес, нужно пожелать ему какой-нибудь катастрофы в диапазоне от финансового краха до большой войны и поражения в ней, но нет такого способа реализовать это пожелание так, чтобы оно не задело того, кто желает. Это бесчеловечный, основанный на заложничестве принцип, ввергающий, наверное, в грусть и уныние, но если назвать уныние реализмом, то это даже как-то веселее.

Рождение диаспоры 

17 мая 2021

Трудно сомневаться, что 9 августа прошлого года белорусский народ избрал своим президентом Светлану Тихановскую, и вся дальнейшая политическая история Белоруссии представляет собой трагические последствия лукашенковского полицейского переворота, обрушившего страну в атмосферу террора, насилия и безысходности. Очевидно, белорусскому диктатору удалось удержаться у власти на неопределенно долгий срок, но чем дольше он окажется, тем более серьезный катаклизм ждет Белоруссию дальше – мирного выхода из затяжного террора нет, и даже если жертвы 2020 года будут мстить палачам уже после смерти Лукашенко, ответственность за будущую кровь в любом случае будет