Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Такая теперь новая моральная конфигурация. Мы по привычке посмеиваемся над поедающим норму Шнуровым, но он ведь лучше нас – он не устраивал пьяным смертельное ДТП, не залезал гею под кофту, не мастурбировал на подоконнике, не отбирал квартиру у сына и не пытал игнором сотрудниц «Батеньки». И даже если мы интуитивно понимаем, что мы лучше его, единственные, кому мы это сможем доказать – это мы сами.

И мы докажем, конечно. Каждый своему информационному пузырю. Соберем свои сотни комментариев в режиме «только для друзей», недрузей забаним, далее по обстановке, но стоит понимать, что шансов ни на что у нас уже нет. У нас – тут уже надо оговориться, что не у того-то, того-то и того-то, не у нас как у совокупности персон, а у нас как у коллективной сущности, у нас как у оппозиции. И мы бы, наверное, пропали, растворились в отечественной истории, но мы нужны – им, и будем нужны всегда. Бороться с нами, кого-то из нас сажать, на кого-то – просто показывать пальцем, но при этом и заигрывать с нами, переманивать нас, перекупать. Мы в этом смысле самая интересная социальная группа – ни для чего не пригодная, но очень при этом важная именно потому, что они относятся к нам всерьез, потому что другой оппозиции у них нет.

Государство, которое невозможно уважать.

Система, которую невозможно победить

18 января 2021

Чем удивительно российское государство – оно само последовательно и регулярно тратит значительные усилия, добиваясь, чтобы граждане не могли его уважать. Стоит замешкаться, стоит зазеваться, глядя на Белоруссию или даже, как сейчас, на Америку, стоит на секунду где-нибудь глубоко в мыслях допустить, что, может быть, у нас еще не хуже, чем у них, как российское государство, кривляясь и приплясывая, ловит тебя за рукав и даже как будто обижается – мол, как ты мог подумать, что у нас не хуже, смотри, как у нас ужасно. Нет, ты смотри!

«Ужасно» – слово, конечно, не самое удачное; каким должен быть классический ужас, исходящий от государства, мы примерно знаем, это часть культурного кода, достаточное количество понятных и узнаваемых образов. Страшное государство – это когда по ночной улице за кем-нибудь гонится гестапо, или когда черные воронки паркуются у подъездов, а потом в жуткой тишине громыхает лифт, или хотя бы «президента Альенде убили, папочка». Прошлогоднее полицейское безумие в Белоруссии весь этот набор образов применило и материализовало, и, конечно, не по себе было от того, насколько все близко, и как легко переключить общество из состояния, когда все жизнерадостные и позитивные, в состояние, когда даже не плачут – воют. У нас не так – и это данность, а дальше разночтения, потому что можно предположить, что Белоруссия – это наше завтра, а можно, наоборот, быть уверенным, что у нас так не будет никогда.

Ну и в самом деле, мы не Белоруссия, и не Украина, и не Америка. Современное российское общество воспитано и сформировано девяностыми (которых в той же Белоруссии просто не было – чуть споткнувшись, она сразу шагнула из совка в Лукашенко), то есть наш коллективный опыт – это крушение государственности в 1991-м, крушение права в 1993-м, две чеченские войны и терроризм, две скандальные электоральные кампании, два общенациональных экономических краха, и потом Путин. И можно было бы сказать, что он девяностые отменил и преодолел, да и говорят так довольно часто, но понятно, что в каждом случае что-то не так. Путин как бы вылечил все основные общенациональные травмы девяностых, но лечил их очень странно – нет ничего, что кровоточило бы тогда и при этом нормально функционировало бы теперь. Просто никому не придет в голову идти войной на кадыровскую Чечню, как Ельцин пошел на дудаевскую. Никому не придет в голову стрелять из танков по Госдуме – зачем, если она и так ничего не решает и ее все презирают. Невозможно представить себе новое «Голосуй или проиграешь», но только потому, что власть выиграет и так, без того уже былинного надрыва.

Двадцать лет назад Путин принял государство с нулевым авторитетом, и двадцать лет он внимательно следит за тем, чтобы этот авторитет оставался нулевым. Кадыровская Чечня как альтернатива войне выглядит очень спорно, выборы 1996 и 1999 года, такие жестокие и нечестные, сейчас невозможны – но кто скажет, что путинские выборы честнее или вообще чем-то лучше тех, жестоких и нечестных? Про конституцию тоже вопросы – допустим, та, ельцинская, действительно была нужна именно как срочная замена устаревшим советским порядкам, но за двадцать семь лет сколько с ней всего сделали, и все улучшения почему-то направлены строго на укрепление власти, а права граждан как были виртуальными, так виртуальными и остались. И даже дефолт по государственным обязательствам, такое прямо бесспорное свойство девяностых – ну вот случился два года назад самый натуральный отказ от обязательств в виде пенсионной реформы (представьте, если бы Ельцин повысил пенсионный возраст), и как пережило его общество? Даже спокойнее, чем в аналогичных случаях в девяностые – может быть, как раз потому, что вся вера в государство осталась в позапрошлом десятилетии, а сейчас-то чего – никто на государство всерьез и не рассчитывал.

Возможно, это и есть главная загадка и главное противоречие путинского царствования. Двадцать лет Путин строит свою систему, и считается, что это и есть укрепление государства, хотя государство и система друг другу не равны. Система Путина – это самая тщательная кадровая политика, выстраивание династий и кланов, устройство кормлений, постоянная забота о том, чтобы никто из довольно широкого круга лиц и семей не чувствовал себя обделенным. Монополия (вероятно даже – персональная монополия первого лица) на распределение денег, то есть давняя мечта Чубайса о классе собственников как опоре режима модернизирована до идеального состояния – режим сам вручную создает себе опору, корректируя ее персональный состав в зависимости от своих текущих нужд. Силовой ресурс – тоже многовариантный, тоже сегментированный по кланам и семьям и тоже служащий прежде всего источником денег вплоть до (чего не было никогда) коммерческих колониальных войн в Африке и на Ближнем Востоке. Пропаганда, также монополизированная и, возможно, впервые в истории делающая упор не на внушение,