Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

понимаешь, что вообще ничего не имеет значения. В России нет второго медиа и второго журналиста, который занимался бы чеченской темой так, как это делают Милашина и «Новая». Упрека другим журналистам и изданиям здесь нет, особый статус «Новой» в медийной экосистеме путинской России завоеван больше двадцати лет назад, когда газета Муратова (скажем даже – газета Муратова и Политковской) единственным из больших медиа отказалась следовать ястребиному контртеррористическому консенсусу, и, пройдя через кэнсел-культуру начала нулевых, сумела выстоять, доказать свое право на существование и снобам-коллегам, и Путину, и уже в наше время, когда чеченский терроризм обращен вовнутрь Чечни, одна «Новая» и одна Милашина остаются для общества единственным бесперебойным и достоверным источником новостей о происходящем в кадыровской Чечне.

Статья Милашиной «Казнь после смерти», первая из проанонсированного цикла из трех публикаций, по своему качеству превосходит, вероятно, все предыдущие работы журналистки – это самое проработанное, самое доказанное (во втором выпуске будет интервью чеченского полицейского, участвовавшего в убийствах и готового рассказать о них, не скрывая своего имени) и самое шокирующее расследование на чеченскую тему. Так подробно об этом нам еще никто не рассказывал, но понятно (и в списке самых популярных материалов недели вы текста Милашиной не найдете, Богомолов читателю интереснее), как такое у нас читают – вот уж сюрприз, чеченское МВД похищает прохожих на улицах, убивает их, а потом объявляет, что они или уехали в Сирию, или уничтожены при совершении теракта. «А в ночь с 26 на 27 января Адам Дасаев был казнен в комнате отдыха шестой казармы Полка им. Кадырова», – такие вещи трогают далеко не всех, потому что и на этот счет есть тоже что-то вроде консенсуса, который описывается в том духе, что когда чеченцы убивают чеченцев, это, наверное, ужасно, но все же лучше, чем было раньше, когда российские призывники гибли на фронте, а обыватели – в терактах в Москве и других российских городах. Официальные лица такого, конечно, никогда не скажут, но даже уже на уровне комментаторов-лоялистов сплошь и рядом звучит вот это «да, нехорошо, но лучше, чем война». Компромиссный итог войны, могло быть и хуже – да, наверное.

Тем временем, – и об этом-то как раз пишут многие журналисты, не одна Милашина, – чеченские практики как-то сами собой входят в российскую повседневность. Волна публичных извинений задержанных на протестных акциях уже не шокирует, рассказы о пытках также давно перестали звучать сенсационно (о зверски запытанном Тесаке больше спорят, насколько ужасен он был при жизни, и вспомните, как по телевидению объясняли историю с надеванием девушке пакета на голову), даже бессудные расправы далеко не всегда производят сенсацию. Алармизмом, наверное, будет ожидать тайных расстрелов в комнате отдыха ОВД «Тверское» через несколько лет, но, с другой стороны – когда в Чечне начали извиняться на камеру, многие ли ждали, что такая мода дойдет и до Москвы?

Фашистский террористический анклав на юге России – проблема общенациональная. В любой истории про чеченского парня, которого забрали в ОВД, а потом по телевизору сказали, что он погиб в Сирии, самое главное – названия ведомств, и сюжеты вида «чеченцы убивают чеченцев» правильнее описывать формулой «сотрудники МВД РФ и Росгвардии убивают граждан России без суда и следствия». На людоедах из полка имени Кадырова – такие же погоны, как на вашем московском или костромском участковом, да и сам полк, если говорить о нем с москвичами – буквально в шаговой доступности, адрес его московской базы общеизвестен, и странно относиться к «Президент-отелю» как к чему-то заведомо далекому и не касающемуся остальной, нечеченской России.

Самое слабое место любого журналистского расследования – почти всегда слишком тонкая грань, отделяющая непосредственно журналистскую работу от того, что принято называть сливом. Даже когда работа основана на открытых источниках, слишком часто остается без ответа вопрос, был ли кто-то неназванный, кто первым указал журналисту, с какого именно открытого источника начать, какие имена в нем искать. И если был такой неизвестный, то чего он хотел и где гарантия, что он не манипулирует журналистом в каких-то своих, возможно, грязных целях. Во времена войн компроматов разоблачительные статьи часто начинались с заведомо анекдотической сцены, когда в редакцию пришел некто, оставил чемодан с документами и скрылся. Забавно, но и расследование Милашиной начинается с чего-то похожего – таблицу с именами и фотографиями чеченцев, которых похищали и убивали сотрудники (давайте еще раз это подчеркнем) российского МВД и Росгвардии, в редакцию прислал аноним. Но Милашина уточняет, что из дальнейшего общения с ним она сделала однозначный вывод, что этот аноним либо работает в УФСБ по Чечне, либо как-то связан с этим учреждением, и он даже дал понять, что его начальство очень заинтересовано в публикации «Новой», чтобы опираться на нее в официальном расследовании. И если бессудные казни в Чечне вам не кажутся сенсацией – уж заинтересованность ФСБ в борьбе с этими казнями на сенсацию тянет? Поколение российских силовиков, выращенное двумя чеченскими войнами, остается в силе, и давно понятно, что большой симпатии ко вчерашним врагам, превратившимся вдруг в российских офицеров и даже очень часто Героев России, в этой среде немного. Стоит вспомнить и расследование убийства Бориса Немцова, когда именно активность ФСБ, в том числе медийная, позволила наказать хотя бы непосредственных исполнителей. И велик соблазн подумать сейчас, что, наверное, единственная надежда на избавление от чеченского ада как раз и состоит в том, что вот этот комплекс недовоеванной войны, свойственный российскому силовому сословию, однажды положит конец всему, о чем пишет Милашина.

Но это ведь какой-то очень нехороший соблазн – так по-советски, по-мастеримаргаритовски надеяться на то, что вымазанные «новичком» руки сорвут с чеченских мундиров российские геройские звезды, и что дальше будет как-то принципиально лучше, чем то, что есть теперь. Противопоставляя чеченских силовиков нечеченским, ни на минуту нельзя забывать, что и над теми, и над другими стоит Владимир Путин, и вообще неизвестно еще, кого он на самом деле больше любит. «Вопрос “ФСБ или Кадыров” в переводе на человеческий язык звучит – “Путин или Путин”».

История «несистемной оппозиции»

8 февраля 2021

Легенда о социологическом опросе 1999 года, когда респондентам предложили выбрать нового президента из числа популярных киногероев, большинство выбрало Штирлица, и дальше уже появился Путин – эта легенда подразумевает некоторый вакуум в том месте, где должна была происходить обычная политическая жизнь. Изобретая Путина, кремлевские технологи 1999 года имели в виду сохранение власти в руках прежней