Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

нации задолго до того, как нация получила свободу. Имя Вацлава Гавела – для нас, современных русских, это не чешская история, а наша надежда – возможно, уже окончательно упущенная; последний раз великое чешское имя в нашем печальном контексте произносили меньше месяца назад, прощаясь с Владимиром Буковским, одним из нескольких самых очевидных претендентов на то, чтобы стать русским Гавелом, и не ставшим им ни в 2008, когда его (неужели действительно боялись?) не пустили на президентские выборы, ни в 1991 году, когда, вернувшись, он не смог или не захотел встроиться в новую «демократическую» российскую элиту, ни тем более в семидесятые, когда его меняли на Корвалана, расстегнув наручники только после того, как самолет пересек советскую границу.

Представить себе фигуру формата Буковского на равных конкурирующей с Путиным, Ельциным или Горбачевым, невозможно по множеству причин – какой бы великой ни была персональная судьба и каким бы героическим ни было само диссидентское движение, ни в одной точке своей истории оно не было общенациональным и, скорее всего, даже не претендовало на всеобщую поддержку (самая очевидная причина – Россия была единственной коммунистической страной и советской республикой, где антикоммунистическое сопротивление не было национально-освободительным; нам не повезло, что у истоков диссидентского движения стояли настолько советские люди). Возможно даже, советская власть не устояла бы, выйди на очередную диссидентскую демонстрацию к памятнику Пушкину, ну, скажем, сто тысяч человек – но эти сто тысяч в Советском Союзе были невозможны, и дружинникам-титушкам вместе с операми КГБ ничего не стоило наводить конституционный порядок, не подвергая режим вообще никакому риску. Если представить себе Гавела-Буковского на президентских выборах 2008 года (не против Путина – против Медведева, он тогда шел от власти), понятно, что бы это было – телевизор бы объяснил и про психушки, и про ЦРУ, и про антинародность, и пресловутый масон Богданов, который тогда тоже участвовал в выборах, набрал бы больше.

Но Буковского с Гавелом всерьез и сравнивали только в некрологах, и если искать в нашем прошлом (оно же – несбывшееся будущее) фигуру абсолютного морального авторитета, который бы смог однажды возглавить страну, и тогда история пошла бы иначе – понятно, что таких фигур окажется ровно две, Солженицын и Сахаров. О Сахарове рассуждать проще, в его случае сослагательное наклонение начинается с общечеловеческого «если бы он не умер» – на момент по-настоящему безвременной смерти он был действующим советским политиком, фактическим лидером парламентской оппозиции, самым авторитетным и статусным оппонентом Горбачева. И хотя, скорее всего, даже при живом Сахарове на лидирующие позиции и конкретно на высший пост в тогдашней РСФСР все равно бы вырвался Борис Ельцин, можно предположить, что в присутствии Сахарова как единомышленника и даже наставника Ельцин вел бы себя иначе. Ветераны диссидентского движения из поддерживавшей Ельцина «Демроссии» (Лев Пономарев, Глеб Якунин) отвалились от власти в первый же постсоветский год – в какой-то момент их просто перестали пускать в Кремль, властью стал Коржаков. Люди условно гавеловского типа, но Ельцину нелояльные (в тогдашнем верховном совете их хватало – типаж Виктора Аксючица, которого потом вице-премьер Борис Немцов сделает своим советником), закончили свою политическую карьеру в горящем Доме советов осенью 1993-го. Ждала бы судьба слитых Ельциным демократов всемирно авторитетного Сахарова – вряд ли. Скорее он стал бы при Ельцине кем-то вроде Горького при Сталине, с правом указывать на мелкие недоразумения и ошибки или выразительно молчать, если власть творит что-то совсем невероятное – но не более. Вся логика российских девяностых – не в пользу Сахарова, против номенклатурного реванша и возрождения мутантного сословия силовиков шансов у него, очевидно, не было, даже если бы он не умер в декабре 1989-го (тоже, кстати, скоро юбилей, и вполне в том же ряду, что и Прага с Берлином – похороны Сахарова были самой массовой демонстрацией в СССР того года).

С Солженицыным сложнее; в «Зернышке» есть очень странный момент – осенью 1990 года, когда Горбачев возвращает ему советское гражданство, Солженицын получает из Москвы сигнал, что возвращаться ему при этом не стоит – Горбачев опасается, что он станет лидером оппозиции. Это действительно странно – мало ли чего мог опасаться Горбачев, но Солженицын, как мы знаем, тогда действительно не вернулся, затянув возвращение (как считается – чтобы дописать «Красное колесо», хотя это тоже так себе объяснение) на три с половиной года, и к тому моменту единственной ролью, которую ему могла отвести российская реальность, была роль неоднозначного телевизионного проповедника, но и ее Солженицына довольно быстро лишили, загнав, – вот буквально как Горького в дом Рябушинского, – в статус троице-лыковского классика, которому среди живых делать нечего.

Что бы с ним стало, вернись он в 1990-м – загадка. В сентябре того года в СССР многомиллионным тиражом вышла «Как нам обустроить Россию» (брошюру выпустили одновременно «Комсомольская правда» и «Литературная газета» под неуловимо разными заголовками – в «Литературке» был знак вопроса, в «Комсомолке» не было), но по факту Россию, РСФСР, обустраивала уже тогда взявшая в ней власть команда Ельцина, и конкурировать Солженицыну пришлось бы уже с ней – да и как конкурировать, в каком статусе? Шанса на народное лидерство у него тогда, кажется, не было, и читательская судьба программной брошюры на это указывает недвусмысленно – «Как нам обустроить Россию» фактом отечественной политики не стала, так – необязательное послесловие к опубликованному в СССР в начале того же года «Архипелагу», тоже запоздавшему и выстрелившему гораздо тише, чем даже «Дети Арбата» двумя годами ранее. Вернулся бы, и что – митинги бы собирал? За что, против чего, да и вообще – как? И ели бы его поедом уже не ультрасоветские ортодоксы, как можно было ожидать, а поставившие на Ельцина перестройщики. Грустная была бы картина, скорее всего – и с тем же, как в реальности, итогом: август 1991-го, потом Беловежская пуща, потом Гайдар, а потом «Россия в обвале» малым тиражом в непрестижном издательстве.

Да что говорить – сама постановка вопроса «кто будет нашим Гавелом» – она ведь позднейшая, чуть ли не с Болотной, когда все радовались осваивающим митинговый язык Парфенову и Акунину. Почему у нас вместо Гавела был Ельцин – потому что не было запроса на этическую альтернативу, и общественно признанная тогда (и много позже, даже до сих пор) роль морального авторитета была жестко отделена от актуальной политики, по поводу которой как-то сам собой сложился консенсус, что морали там места нет. Ельцин и стал фигурой номер один именно как аморальный авторитет, от