Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Чечни напоминают только посты в инстаграме ее лидера, глухая, но очевидная угроза давно превратилась в постоянный фактор всей российской жизни. Репутация кадыровской Чечни остается неизменной на протяжении многих лет, и вряд ли вообще существует такая сенсация, которая может сотрясти российское общественное мнение, заставив его в ужасе содрогнуться от чеченских новостей. Даже не зная деталей (а кто их вообще знает достоверно?), мы примерно представляем себе, как выглядит чеченский тоталитаризм, и даже действительно сенсационное расследование Елены Милашиной о геях стало не более чем дополнительным штрихом к давно общеизвестному портрету этой республики. В рассказанных «Новой газетой» ужасах нет ничего, что могло бы показаться фантастикой, вымыслом или даже просто ошибкой, и если бы до этой публикации кому-нибудь пришло в голову провести опрос россиян с формулировкой типа «Как вы думаете, что в Чечне делают с геями?» – ответ «убивают» вряд ли затерялся бы в статистической погрешности.

Еще один очевидный ответ на вопрос «Что же теперь будет?». Как устроен выход из стандартного чеченского скандала, мы выучили тоже очень давно, и хотя остается неясным, как именно и на каком уровне происходит окрик из Москвы, но до сих пор, даже если самое страшное, как в случае с Борисом Немцовым, уже произошло, механизм вполне отлажен. Официальные лица Чечни либо замолкают, либо переводят свою истерику в более сдержанный регистр формата «все должно решаться по закону» или «Аллах накажет». Федеральные власти молчат, а медийная составляющая скандала совершает затухающие колебания до наступления полной тишины. Неделя-другая, и чеченская проблема возвращается в фоновый режим, когда из кадыровского инстаграма на время исчезает хэштег «кто не понял, тот поймет», и содержание аккаунта становится скучным и умиротворенным – бои в смешанных единоборствах, школы хафизов и дни рождения «дорогих БРАТЬЕВ», никаких угроз и никаких проклятий, и так до следующего раза.

Некоторую специфику здесь придает международная конвертируемость сюжета – преследования геев более понятны западной аудитории, чем, например, «подворовые обходы» в Курчалоевском районе, но иностранные протесты против государственной гомофобии и в лучшие годы не пугали официальную Москву. Закон о гей-пропаганде несколько лет назад тоже возмущал многих, но это никак не повлияло ни на сочинскую Олимпиаду, ни на что-то еще из того, чем всерьез дорожила тогдашняя Россия, а Россию нынешнюю, то есть посткрымскую и постсирийскую, напугать протестами мирового ЛГБТ-сообщества еще сложнее.

Российское общество справится с этим чеченским скандалом так же хладнокровно и быстро, как со всеми предыдущими. Репутации Чечни ничто не повредит, а если в Москве никого не убьют, это станет вполне общепризнанным хеппи-эндом. Невозможно расширить список того, что могут себе позволить чеченские власти, если этот список и так состоит из одного пункта – «все».

Быков лучше Путина

04 мая 2017

Анатолий Быков поддержал Навального, и эта новость, конечно, выглядит как такой классический, в духе тех же девяностых, из которых к нам пришел Быков, черный пиар. Одно дело, когда известного политика поддерживает бесспорный моральный авторитет, какой-нибудь народный артист или академик, и совсем другое – когда со словами поддержки выступает одиозный герой из девяностых. Его, Анатолия Быкова, персональная заслуга в придании тому десятилетию репутации, которая позволяет даже сейчас, спустя двадцать лет, пугать им российское общество, огромна. И если Навального поддерживает Быков, то даже этих трех слов – «Навального поддерживает Быков» – достаточно для создания подробного и убедительного сюжета в программе Дмитрия Киселева: Навальный – это девяностые, мрак, нищета, бандитизм и тотальный реванш таких, как Анатолий Быков.

Здесь нужно, наверное, какое-то пояснение, которое не позволит конкретному Анатолию Быкову отнестись к этому тексту так, будто в нем именно его, Быкова, адресно называют бандитом. Насколько мне известно, не существует никаких судебных решений или иных бесспорных бумаг, в которых Быкова называли бы бандитом, и, очевидно, он ни в коем случае не бандит. Предлагаю считать, что в этом тексте не хватает какого-то абзаца, обеспечивающего логическую связку между вступлением, в котором упомянут Быков, и основным текстом, в котором будут упоминаться бандиты вообще.

Девяностые – это, конечно, бандиты. Политика, экономика, культура – везде их было несопоставимо больше, чем сейчас, но при этом меньше, чем принято считать. Были какие-то депутаты Государственной думы с долгими сроками в анамнезе и криминальными группировками в ближайшем окружении, были зловещие бизнесмены разнообразного масштаба, о которых знали, что они могут убить, потому что не раз убивали. При этом судимых губернаторов или мэров практически не было. Более того, в тех редких случаях, когда им удавалось дойти до выборов и претендовать на победу, чаще всего (как, например, в Новокузнецке или в Нижнем Новгороде) вмешивался Кремль – тогдашний Кремль, несопоставимо более слабый, чем теперь. Этот Кремль каким-то образом добивался, чтобы человек с откровенно криминальной репутацией во власть не попадал.

Это не значит, что бандитов во власти или около власти не было, они тогда были везде, и, наверное, каждый сколько-нибудь значительный чиновник через одно или два рукопожатия был связан с криминальными группировками и их лидерами. Истории о Петербурге девяностых с намеками на то, что вице-мэр Путин мог иметь какие-то дела с Тамбовской и прочими тогдашними группировками, вообще-то свидетельствует не столько о том, что нынешний президент России был как-то аномально криминален, а о том, что особенности того времени вряд ли могли оставить в стороне даже такого убежденного приверженца чекистских ценностей.

То есть криминальность девяностых – это такой вполне бесспорный факт российской истории, который невозможно никак замолчать, опровергнуть или проигнорировать. Этот факт канонизирован фильмом «Бригада», песней «Владимирский централ» и много чем еще. Но вообще-то это факт того же рода, что и кровавость Николая II, репрессивная политика Столыпина и царская тирания как таковая. Понятно, что было и Кровавое воскресенье, и Ленский расстрел, понятно, что вагоны и галстуки именем царского премьера назвала не советская пропаганда, и понятно, что любой из ныне живущих россиян, окажись он со своими привычками и ценностями в России начала ХХ века, чувствовал бы себя крайне неуютно. Но когда об ужасах царизма рассказывали советским школьникам тридцатых или пятидесятых годов, это была какая-то особая, дополнительная гнусность советской Кампучии – страну Беломорканала и Соловков, страну Колымы и особлагов, опутанную колючей проволокой, пугали рассказами о «Николае кровавом».

Понятно, что масштабы несопоставимы, но пугать бандитами современную Россию тоже довольно спорное занятие. Страна, лишенная федерализма, поделенная между группировками, которые, пусть и обходятся без татуировок и тюремных песен, устроены примерно так же, как любая гангстерская группа времен расцвета