Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

всего сверять российские и общеевропейские часы и в очередной раз убеждаться, насколько по-разному эти часы идут. В той же Литве в этом году важнейшим событием стало траурное шествие в Молетае, месте массового убийства евреев во время Второй мировой войны. Дискуссия об участии литовцев в Холокосте не менее болезненна, чем наши дискуссии о нашем прошлом, и, кажется, только в этом году тема, до сих пор поддерживавшаяся только некоторыми историками и публицистами, стала в Литве общенациональной, и общество несколько приблизилось к переосмыслению прежних умолчаний и оправданий. Разумеется, это нетрудно сравнить с российским сталинским ренессансом, памятниками Ивану Грозному и прочими уже привычными новостями вплоть до недавней истории с «чучелом Солженицына» перед музеем ГУЛАГа.

Политика памяти вообще неплохо иллюстрирует состояние общества, но, конечно, не только она. Понятно, почему российское телевидение так настойчиво охотится за сюжетами с эмигрантских форумов, несмотря на то что его корреспондентов оттуда прогоняют и всячески обижают – да, они готовы это терпеть, потому что им очень важно показать российскому телезрителю, что это и есть альтернатива Путину – глянцевая журналистка, объясняющая поп-певцу, что у кавказцев «другое ДНК». Такие речи – мечта российской пропаганды, и именно по-этому корреспонденты «Вестей» снесут все унижения, чтобы на выходе получился телевизионный сюжет на тему «посмотрите, какие они!»

Если критики режима таковы, что государственное пропагандистское телевидение хочет их показывать, гоняется за ними (а они, наоборот, всячески противодействуют тому, чтобы их показывали), – значит, с критиками режима что-то не в порядке. Странно, конечно, было бы давать советы не собираться в Вильнюсе, а если собираться, то не в этом составе и не с этими речами. Скорее, наверное, стоит относиться как к данности к тому, что устойчивость российской власти в равной мере покоится и на силе (хитрости, коварстве – чем угодно) Кремля, и на слабости (никчемности, бессмысленности, даже дурновкусии) его публичных оппонентов. Когда оказывается, что оппонировать режиму некому, это не трагедия, а просто вот такое интересное обстоятельство, открывающее множество дополнительных возможностей для всех, кто хочет перемен и готов их добиваться. И если уж очередной географической точкой, в которой мы это еще раз увидели, оказалась Литва, то, наверное, стоит обратить внимание, что у этой страны есть недавний успешный опыт борьбы с имперской властью.

Между прочим, советская литовская пресса тоже, как сейчас российская, любила потешаться над неадекватностью эмигрантских собраний, да и, чего уж там, не эмигранты привели Литву к независимости. Но без чего независимости не было бы точно (то есть была бы, наверное, но такая же, как у нынешней Белоруссии) – без национальной интеллигенции, без общей уверенности в том, что литовский народ должен быть единственным источником власти. И без непредставимого у современных российских оппозиционеров консенсусного национализма – то есть все споры между левыми, правыми и какими угодно не выходили за пределы вот этого «мы – литовцы» (а на вильнюсском форуме российских оппозиционеров Божена Рынска сказала «Навальный любит русских», и ведущий ее испуганно перебил – «надо говорить “россиян”»; Божена поправилась и сама же растерялась – «россиян, но не всех»). Когда власть антинациональна, разумнее всего оппонировать ей именно с позиций коренного населения, а не оставаться в ее парадигме с «дружбой народов», как в СССР, или с «россиянами», как сейчас. Этот невыученный литовский (он же эстонский, он же украинский, он же казахский или чеченский – да какой угодно) еще даст о себе знать в России, что бы ни происходило в ней после Путина.

А еще один урок – сугубо политический и в каком-то смысле демотивирующий, хотя и обнадеживающий тоже. Памятное многим слово «Саюдис», название литовского народного фронта времен борьбы за независимость, переводится на русский как «движение», и полное его название – «Литовское движение за перестройку». Иными словами, организация, приведшая Литву к независимости, создавалась под самыми лоялистскими лозунгами и формально приветствовала политику, проводившуюся в те годы Москвой.

Урок «Саюдиса» сводится к тому, что успешные перемены чаще инициируют не непримиримые радикалы вроде тех россиян, которые собрались сейчас в Вильнюсе, а как раз вполне лояльные режиму люди. То есть, глядя на профессора Лебединского, отчаиваться не надо – все равно Путина будет свергать не он, а кто-то из тех, кто сегодня его славит. В этом тоже, конечно, нет ничего хорошего, но «ничего хорошего» – наше естественное состояние, пугаться его не надо.

Власть – это другие

12 января 2017

Довлатовская присказка про четыре миллиона доносов давно живет своей жизнью, она стала частью нашего языка, и постоянно кто-нибудь, когда речь заходит о российской полицейщине, говорит: позвольте, но кто же написал четыре миллиона доносов? Не будем сейчас углубляться в поиски первоисточника именно этой цифры. Она от самой частоты употребления давно стала легитимной, законы постправды так и устроены, и мы тоже будем отталкиваться от этих четырех миллионов доносов. Спрашивающий всегда рассчитывает на то, что его вопрос всех смутит, и ответа он не дождется. И как раз этот порочный круг хочется как-нибудь разорвать.

Кто написал четыре миллиона доносов? Ответ простой: их написали четыре миллиона доносчиков. А если считать, что каждый доносчик мог написать по два доноса, то доносчиков будет два миллиона. А если каждый по четыре – то миллион. На двухсотмиллионную в те времена страну.

Слово часто бывает умнее и сильнее тех, кто его произносит. Самый заезженный, самый популярный и, вероятно, самый убедительный аргумент в пользу того, что все советские люди ответственны за сталинские преступления, опровергает сам себя. Нет, два процента доносчиков не делают доносчиками остальные девяносто восемь процентов; нет, два процента доносчиков не распространяют ответственность за свои доносы на всех остальных. Поищите другой аргумент, этот не работает. Хотя бы другую цифру придумайте.

О четырех миллионах доносов часто вспоминают и сейчас, имея в виду ответственность уже постсоветского российского общества за постсоветскую российскую власть. До сих пор велика вероятность, что когда-нибудь после Путина телевизор скажет российскому обывателю, что это персонально он бомбил Алеппо, присоединял Крым и прятал деньги «Роснефтегаза». Обыватель вздохнет и поверит, он ведь тоже воспитан на всем этом: «четыре миллиона доносов», «каждый народ имеет ту власть, которую заслуживает», «начинать надо всегда с себя» и так далее. Путинская номенклатура разъедется по Альпам, Лазурным берегам и, допустим, тюрьмам, а ответственность за все, что она делала, как-то сама собой ляжет на плечи «дорогих россиян», и никто не заметит в этом никакого противоречия. А оно, разумеется, есть.

Самовоспроизводящаяся и герметичная властная группировка,