Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

уж в роли фашистов у нас кто только не перебывал, и прежде всего украинцы, конечно. Раньше «закон Годвина», когда любой спор упирается в Гитлера, работал только в дурацких интернет-спорах, теперь этот закон стал всероссийским: будешь плохо себя вести, и власть объявит фашистом тебя.

Путин – человек из прошлого. Все гадости о западном империализме, прочитанные в молодости, он реализует в своем государстве. Военщина и полицейщина, культ «геополитики» в международных делах, вера в глобальные заговоры и в международную агентуру внутри страны – Россия стала страной победившего военного пенсионера, верящего в козни ЦРУ и искренне жалеющего, что тогда на Эльбе наши не перестреляли всех американцев, а зачем-то бросились с ними обниматься.

Путин – реваншист. Советская система, свергнутая Горбачевым и народом в конце восьмидесятых, восстановлена Путиным в самом упрощенном виде, когда, опираясь на массовую ностальгию по прошлому, он возрождает не то, по чему скучают люди среднего и старшего возраста, а то, что они когда-то ненавидели: и номенклатурный класс, и идеологический диктат, и внешнеполитическое огораживание.

Путин – строитель государства, враждебного своему собственному населению. Феномен Чечни, когда в границах одного региона выстраивается феодально-фашистская диктатура, служащая, помимо прочего, инструментом устрашения для всей остальной страны, – это все-таки очень странная модель государственного устройства, на которую народ России Путину согласия не давал.

Путин – президент нереализованных надежд и топтания на месте. От внезапно закончившихся лет нефтяного богатства не осталось даже символических материальных свидетельств: дорог, больниц или школ. Все потрачено неизвестно куда, российская провинция живет так же, как жила двадцать или сорок лет назад. Бедные регионы тихо дичают, и новости типа той, когда коллектор бросил бутылку зажигательной смеси в кроватку младенца, дед которого должен денег банку, никого уже не удивляют и не шокируют – ну да, так живет Россия, все привыкли. Когда власть для человека становится главной ценностью, а страх потерять ее – главным страхом, невозможно никакое движение вперед, потому что движение создает ненужные Путину риски. Создавать государственные институты, диверсифицировать экономику, реформировать полицию, да что угодно – это не просто не нужно ему, для него это настоящая угроза, поэтому единственный вид перемен, к которым он готов, – это деградация; чем примитивнее государство, тем удобнее удерживать в нем власть.

Путин – президент лжи. Ложь стала для него важнейшим инструментом управления страной. Так называемая повестка дня, придумываемая в Кремле и оформляемая пропагандистами государственных телеканалов и подконтрольных государству остальных СМИ, подменила обществу реальную картину мира и позволяет Путину делать что угодно, не опасаясь, что его ошибки и преступления могут стать предметом общественного внимания.

Путин – циник. В своем отношении к жизни он исходит из того, что всех можно либо купить, либо запугать. Система общественных отношений, сформированная Путиным, аморальна и безнравственна, она не предусматривает благородных мотиваций и в равной мере растлила как сторонников, так и противников Путина, готовых разговаривать на его языке хотя бы потому, что другого языка в России Путина просто нет.

Путин лишил Россию веры в себя. Он выстроил полувиртуальную систему государственных культов. Есть «Искандеры», есть спортсмены, есть «Евровидение», есть Крым, но нет и не может быть отношения к России как к чему-то по-настоящему своему: государственные интересы, о которых он любит говорить, никак не связаны с интересами частного человека. Участие граждан в определении судьбы страны даже по самым мелким вопросам фактически исключено: невозможны референдумы, выборы превращены в фарс, демонстрации и митинги ограничены до такой степени, что если их запретить совсем, никто не заметит. Общества не видно и не слышно – есть только система подавления, работающая так исправно, что любой недоброжелатель России обнаружит в ней признаки нашего векового рабства или безволия, но ты попробуй побудь свободным человеком в стране с центрами «Э», ОВД «Дальним» и 282-й статьей Уголовного кодекса.

Вот, если навскидку, десять пунктов, по которым Путин однозначно плох, но в моду сейчас входит даже не одиннадцатый по значимости, а сто одиннадцатый: Путин – коррупционер. Да, очевидно, путинская система строится и на воровстве в том числе, но было бы странно, если бы следствием узурпации, архаизации и растления не стало бы воровство. За него проще уцепиться, оно медийнее – да, наверное. Но оставляя за скобками главное, чем плох Путин, мы рискуем остаться после него с теми же гадостями, из которых состоит его царствование. Россия без Путина – это не только Россия без коррупции. Россия без Путина – это совершенно другая страна, о которой сейчас почему-то никто не думает.

Новый восемьдесят третий

27 июля 2016

Это, конечно, никакой не тридцать седьмой год. Точечные атаки госбезопасности на номенклатурные дачи, вор в законе через одно рукопожатие от верховного следователя, обувные коробки с наличностью, потрошимые оперативниками, – здесь по стенам мелькают тени не Ежова и Берии, а Гдляна и Иванова. Это не сталинизм, это андроповщина. Не тридцать седьмой, а восемьдесят третий.

Игра в исторические параллели – дурновкусие, конечно, но уж не большее, чем портрет начальника российской таможни в образе Михаила Круга. Ответим дурновкусием на дурновкусие и поиграем. Олимпиада, Афганистан, конец «разрядки» с Западом – это все понятно. Но если брать менее очевидное, что получится?

Восемнадцать брежневских лет Советский Союз тихо сгнивал, при этом реяли флаги, не смолкали аплодисменты, лились песни, а из-за зашторенных лубянских окон за происходящим наблюдала суровая госбезопасность – смотрела, нахмурив брови, и все понимала. Все понимала, то есть знала, что все гниет, и, видимо, знала, что делать. Когда умер Брежнев, генеральным секретарем стал начальник госбезопасности, но это ведь не был путч, не был силовой захват власти, это вообще в минимальной степени касалось роли личности в советской истории. Номенклатура, какой бы разложившейся она ни была, базовых инстинктов не растеряла, она сама хотела андроповщины, хотела, как это тогда называлось, порядка. Приход Андропова к власти не был приходом к власти КГБ. Это сама советская власть, сама партия понимала: надо что-то делать. Это она выбрала на роль кризисного правителя человека, у которого на нахмуренном лице было написано, что он знает, как надо.

И вот он занял номенклатурную вершину, и что с ним произошло? А вот что – отказали почки. Вместо порядка пришел гемодиализ. Всю андроповскую кампанию по борьбе с брежневской номенклатурой и ее нравами так, наверное, и стоит воспринимать – как приложение к реанимационным процедурам, которыми Андропов был занят на протяжении всего своего пятнадцатимесячного царствования. В таком виде кампания уже не