Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

мы вели еще во времена дада. Он посылал мне свои стихи или я находил их где-нибудь. Одно я напечатал в моем журнале “G” в 1924 г. в переводе Вальтера Беньямина 226. Вообще, элегантность и легкость Супо мне чрезвычайно импонировала, настолько, что я хотел сделать фильм об одном из его стихотворений. Что-то помешало, и я об этом сожалею. Последующие годы были менее плодотворными, хотя с ним лично я встречался много чаще – как в Европе, так и в Америке.

Бенжамена Пере я встретил только после Второй мировой войны в Париже. Меня познакомила с ним группа молодых сюрреалистов; они привели его с собой в качестве именитого алиби. Мы вместе обедали и потом направились вниз по бульвару Сен-Жермен, где нам встретился католический священник. К моему смущению, Пере остановился перед ним и ни с того ни с сего плюнул ему под ноги. Позиция Пере по отношению к национальным или церковным авторитетам оставалась такой же непоколебимой и честной и спустя пару лет, когда он умирал в совершенно жалкой лачуге. У него никогда не было денег, и всю свою жизнь он не имел представления, как обеспечить себя самым необходимым. Совершенно неромантичный романтик, антиполитик, занимающийся политикой, он был неуступчивым бунтарем, который плевал на всё, когда ему вздумается. Единственный оставшийся из старой гвардии, он до конца хранил абсолютную верность и послушание Бретону, которого почитал. Его безусловность находила выражение в литературной форме, обнажавшей неповторимый талант.

Кульминация

В апреле 1921 г. в галерее «Сан Парей» у Пикабиа была выставка картин механического периода – в том виде, в каком он ее уже показывал в Цюрихе в 1918 г… – а у Рибмон-Дессеня своя, в которой он засвидетельствовал свою страсть к живописи – страсть, которую не мог подавить, несмотря на интенсивную литературную деятельность.

Между тем д-р Вальтер Сернер, тесно связанный с парижским движением, снова появился в Женеве. Он устроил там большой дада-бал с музыкальными выступлениями, среди которых была музыкальная пьеса на фортепьяно без клавиш и любовный дуэт между “Ornithorynque” 227 и “Feuille Fédérale” 228, с бронтозаврическими грезами Тцара. Всё это на фоне выставки Арпа, Пикабиа, Шада и Рибмон-Дессеня.

Франсис Пикабиа. Обложка кат. выставки в галерее «Сан Парей». 1920. Париж

Андре Бретон на Фестивале Дада с дада-плакатом Франсиса Пикабиа (26 мая 1920, Пар

Но не все шли с ними в ногу. Архипенко, который еще в 1909 г. был новатором в модернистской скульптуре, Глез, один из первых теоретиков кубизма и бывший дадаист Нью-Йорка-Барселоны, и Сюрваж – все члены уважаемой «Сексьон д’Ор» 229, представлявшей вчерашний (?) модернизм, – имели зуб на Макса Эрнста и критиковали его. Это было уже слишком! Они порвали с дада.

27 марта 1920 г. вышел в свет № 7 журнала «Дада», на сей раз окрещенный Тцара «ДАДАфоном», с портретами парижской группы и стихотворением Бретона среди прочего.

В день выхода «ДАДАфона» проводилось большое мероприятие дада – отмечалась 25-я годовщина шумной премьеры «Короля Юбю» Жарри – в «Театр де ль Эвр». Это было настоящее варьете-шоу. Правда, вместо раздетых девиц исполнителями ролей в собственных пьесах выступали одетые Бретон, Супо, Дерме и другие. Представлялись следующие пьесы: «Первое небесное приключение господина Антипирина» Тристана Тцара, с которой он добился успеха еще в Цюрихе; «Немая канарейка» Рибмон-Дессеня; «Как Вам угодно» Бретона и Супо; «Неблагозвучный чревовещатель» Поля Дерме и «Каннибальский манифест в темноте» Пикабиа. Но поскольку сам Пикабиа никогда не выступал, Рибмон-Дессень упрекнул его в трусости. Манифест был прочитан Бретоном.

Каннибальский манифест дада

Франсиса Пикабиа

Вы все – обвиняемые. Встать. С вами можно говорить, только когда вы стоите.

Встать, как для Марсельезы, встать, как для русского гимна, встать, как для God save the king, встать, как перед знаменем. Наконец, встать перед ДАДА, говорящим от лица жизни и обвиняющим вас в способности любить лишь из снобизма, лишь тогда, когда это дорого стоит.

Вы снова сели? Тем лучше, так вы выслушаете меня с бо́льшим вниманием.

Что вы делаете здесь, скученные, как насупленные устрицы – вы всё же серьезны – не так ли?

Серьезны, серьезны, смертельно серьезны.

Смерть – дело серьезное, да?

Можно умереть героем, а можно идиотом, что в сущности одно и то же. Единственное слово, которое не теряет своего значения день ото дня, – это слово «смерть». Вы любите смерть, когда умирают другие.

К смерти, к смерти, к смерти!

И лишь деньги не умирают, они только путешествуют.

Это – бог, которого уважают, серьезный персонаж – деньги – фамильная честь семейства. Почет и слава деньгам; человек, у которого есть деньги, – это человек почтенный.

Честь покупается и продается, как задница. Задница, – задница, задница представляет жизнь, как жареная картошка, и все вы с вашей серьезностью запахнете хуже коровьего дерьма.

Дада ничем не пахнет, он – ничто, ничто, ничто.

Как все ваши надежды: ничто

как ваши райские кущи: ничто

как ваши кумиры: ничто

как ваши политические мужи: ничто

как ваши герои: ничто

как ваши художники: ничто

как ваши религии: ничто.

Свистите, кричите, бейте мне морду, что дальше? Еще я вам скажу, что все вы – болваны. Через три месяца мы, я и мои друзья, продадим вам наши картины за несколько франков 230.

Рибмон-Дессень описывает мероприятие с психологической точки зрения в “Déjà jadis” 231.

«Многочисленная толпа посетителей (а зал был набит битком) распоясалась. То, что публике уже было известно о дада, интересовало ее развекательной перспективой скандала. И действительно, ее постоянно провоцировали и нападали на все ее художественные и интеллектуальные привычки. Смеяться над искусством, над философией, эстетикой, моралью, общепринятым порядком, догмами, абсолютом – над всем тем, что регулирует коллективное и индивидуальное поведение, – это действительно называлось убрать у них из-под задницы стул».

«И дада это делало, взрывая привычные рамки, в которых объединяются и выражаются все принципы, сохраняющие что-то святое. Тут зрители чувствовали себя совершенно вправе приступить к свисту, реву, крику и встречному нападению. Но вместе с тем они были довольны, получив то, за чем пришли сюда».

«Но и дада имело то, что хотело: ярость обывателя. Эта ярость давала дада новый толчок и верный рецепт… с которым, по нашему мнению, можно было устраивать новые атаки».

26 мая 1920 г. парижское дада достигло кульминации в мероприятии монстров в «Зале