Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

В предварительных объявлениях публике было обещано, что дадаисты на сцене будут рвать волосы на голове друг у друга… и она была подготовлена, чтобы ассистировать в этом спектакле. После всех провокаций публика была готова сама играть активную роль. «Бретон, приставивший по пистолету к каждому виску, Элюар в качестве балерины, Френкель в качестве столика, Супо в одной рубашке; к тому же у всех дадаистов на голове были трубы или барабаны». (Юнье)

«И потом на сцену полетели яйца и помидоры… а после антракта, в котором зрители запаслись в ближайшем мясном магазине котлетами и бифштексами, полетели и они тоже. Это создавало достойное сопровождение выступлениям Поля Дерме, Элюара, Тцара, Рибмон-Дессеня, Бретона – для их стихов, манифестов и скетчей. Даже в ложу мадам Гаво, почтенной владелицы заведения, в этом ошеломительном представлении нечаянно попали помидором, в то время как по залу летали разноцветные воздушные шары с именами знаменитых современников к стихотворению Супо “Le Célèbre Illusioniste” 232». (Рибмон-Дессень)

Не одна мадам Гаво, но также и Бретон, и даже Рибмон-Дессень были недовольны представлением, которое разыгрывалось отчасти под музыку Тцара «Вазелиновая симфония» (с 20 участниками). Бретон испытывал отвращение к музыке в целом, но в первую очередь, казалось, ему не понравилось то, что ему, неизменно обладавшему справедливым сознанием важности собственной персоны, приходилось играть роль исполнителя произведения Тцара.

Тем не менее, мероприятие в «Зале Гаво» имело огромный скандальный успех как у публики, которая великолепно позабавилась своим активным участием, так и у прессы, которая рвала дада на части и выплевывала куски. Таким образом, Париж был взят… и, собственно, движению дада больше ничего не оставалось. Разрушение буржуазного мировоззрения вошло в колею. Весь мир обсуждал дада и тем самым принимал – позитивно или негативно – его программу: антиавторитет, антипозиция, антицерковь, антиискусство, антипорядок, демонический юмор.

Несмотря на свое неудовольствие, Бретон смог, благодаря своим связям, разместить в высшей степени лестную статью о дада во всемогущей «Нувель Ревю Франсез», которая узаконила присутствие дада в свете. Даже классики «Нувель Ревю Франсез» дискутировали и критиковали дада: дада стали принимать всерьез!

Незадолго перед тем, 2 мая 1921 г., Бретон в первый раз представил парижской публике художника Макса Эрнста на выставке в галерее «Сан Парей»:

«В розовом проспекте к выставке она рекламировалась самым настоящим дадаистским образом: „Механо-пластические рисунки, пласто-пластическая живопись, анапластическое, анатомическое, антизимическое, аэрографическое, антизвучное, взрывоопасное и республиканское. Вход свободный – руки в карманах – легкий выход – картина под мышкой. – ПО ТУ СТОРОНУ ЖИВОПИСИ“».

«Один критик писал об этом: „…Всё проходило в подвале, с выключенным светом…прячась за барьером, какой-то шутник осыпал присутствующих ругательствами. Бретон постоянно зажигал спички. Рибмон-Дессень то и дело выкрикивал: «Дождь каплет на череп», Арагон мяукал. Супо играл с Тцара в догонялки, в то время как Пере и Шаршун всё время пожимали друг другу руки…“ и т. д., и т. д.» (Юнье).

В каком-то смысле это было начало конца. Ведь юмор, антисерьезность были неизменной позицией дада, ирония блефа была беспощадной. Язвительный смех над всеми ценностями буржуазного общества, над его китчево-ложными идеалами приличий и убеждений, религии, государства и отечества заключал в себе преодоление всего того, что было для бюргера высоко и свято. Не только мрачный юмор и уничижительная сатира, смех сам по себе был разрушителен. И в этом дадаисты не щадили ни себя, ни окружающих.

Интернационализм дада был провозглашен к началу 1921 г. посредством памфлета “Dada soulève tout” 233. Он содержал заключительное замечание, что оформители этого манифеста хотя и живут во Франции, Германии, Италии, Швейцарии, Бельгии и т. д., но в действительности не принадлежат ни к какой нации. «Дада знает всё. Дада плюет на всё, дада не навязчивая идея», и т. д., и т. д. Этот мотив мы слышали еще в Цюрихе и Берлине. Пусть по-французски он звучит иначе, но содержит в себе некий привкус повторения.

Что-то должно было произойти. Рибмон-Дессень описывает в “Déjà jadis”, как они еженедельно собирались у Пикабиа или в кафе, чтобы родить какую-нибудь новую идею. Было очевидно, что публика уже готова «участвовать в тысяче таких мероприятий, как в зале Гаво. Но всё же следовало – на всякий случай – избегать того, чтобы делать из готовности к скандалу объекты искусства. Стереотипное повторение одних и тех же трюков, провокаций и шума продолжалось уже четвертый год, и это вечное повторение тех же кувырков – месяц за месяцем – становилось постыдным для части дадаистов. Бретон обвинял Тцара, который ведь был „мистер Дада“ и не выпускал из рук бразды правления, в том, что он и есть причина этой постыдности». (Рибмон-Дессень).

Экскурсии и «судебный процесс Барреса»

На этих заседаниях, в которых Пикабиа, судя по всему, председательствовал, каждый должен был вносить предложения, как выбраться из этого тупика. И два плана были, наконец, приняты: первый – экскурсии в стиле дада; второй – шутовской судебный процесс против Мориса Барреса 234. На 14 апреля была намечена первая экскурсия в Церковь Сен-Жюльен-ле-Повр (см. илл. 92) – заброшенную, почти никому не известную церковь в совершенно неинтересной, прямо-таки безутешной местности. Засим должны были последовать другие экскурсии.

Эту первую экскурсию должны были проводить Габриэль Бюффе (первая жена Пикабиа, к этому времени уже живущая отдельно от мужа), Арагон, Бретон, Элюар, Френкель, член «Де Стейл» Хуссар 235, Пере, Пикабиа, Рибмон-Дессень, Риго, Супо и Тцара.

Пикабиа, как в большинстве публичных мероприятий, в последний момент незаметно улизнул и так больше и не появился.

Эта первая, подготовленная всем составом дада-экскурсия не имела никакого успеха. Шел дождь, никто не пришел, так что впредь от подобных предприятий отказались. И перешли ко второму предложению: к процессу против Барреса. Он проводился 13 мая 1921 г. в зале Научного общества под названием «Отставка, обвинение и суд над М. Барресом» на сцене и был задуман как колоссальное дело. Тут и выявилось со всей отчетливостью, какие течения и противотоки господствовали в дада.

Частью дадаистов этот процесс был воспринят со всей серьезностью. Баррес для многих дадаистов в их юности служил образцом – как писатель и как личность – и затем докатился до «предателя», служившего рупором реакционного «Эко де Пари» 236. Председателем этого суда был Бретон с его львиной головой, заседателями Френкель и Дерме, прокурором Рибмон-Дессень, защитниками Арагон и Супо, свидетелями Тцара, Риго, Пере и т. д. Среди них находился и итальянский поэт Джузеппе Унгаретти. Сам Баррес был представлен манекеном и обвинялся заочно. Он, прежний герой интеллектуальной молодежи, был обвинен в «преступлении против надежности духа».

Обвинители, защитники и свидетели