Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

Так, в изобразительном искусстве продолжалось то обновление, которые было начато дада – безотносительно возросших истерических требований разрушить искусство, и оставаясь вне словесных баталий и безучастно к мнимой или ощутимой борьбе, которая велась между дадаистами и публикой, и между самими дадаистами. Без шума возникали произведения искусства, которые под лозунгами антиискусства продолжали традицию искусства, открывая новые пути. Так художники сохраняли независимость от колебаний, содрогавших движение дада. Так их искусство без какого-либо урона пережило насильственный конец дада.

Жак Ваше

Здесь, в Париже, где дада достигло максимального резонанса и пришло к драматическому финалу, круг замкнулся. Движение началось в 1916 г. в «Кабаре Вольтер» – скандалами, стихами, манифестами, докладами – и закончилось в Париже – скандалами, стихами, манифестами, докладами.

Сам я не присутствовал ни на одном мероприятии дада в Париже и знаю о них только понаслышке. Поэтому я опираюсь как на записи – Рибмон-Дессеня, Тцара, Бретона или Юнье 217, – так и на оригинальные дадаистские журналы и личные анекдоты, услышанные тут и там от друзей. Факты этой последней эпохи короткого расцвета и продолжительного увядания дада обсуждались в литературе так подробно, что можно рассматривать их как достоверные.

23 января 1920 г., чуть ли не день в день ровно через четыре года после того, как Балль в «Кабаре Вольтер» на расстроенном пианино подал сигнал к атаке, в парижском «Пале де Фет» состоялась «Первая литературная пятница». «Литтератюр» к этому времени уже опубликовал Рембо, Малларме, Кросса, Аполлинера и те «Письма с войны» Жака Ваше, содержание (и форма) которых так глубоко тронули Бретона.

Особенное значение этот молодой писатель и поэт (см. илл. 83) приобрел благодаря своему влиянию на Андре Бретона – столь же выдающуюся фигуру сюрреализма и дадаизма, как и Тцара. Судя по всему, полная независимость Ваше в мыслях и действиях подавала Бретону (а также Дюшану) некий пример и являлась для них символичной. Ваше, как он выражался, «играл свою роль солдата Первой мировой» – войны, которую он ненавидел и презирал, как и «всякие фатерлянды» вообще. «Я протестую против того, – писал он в своих письмах, впоследствии опубликованных, – чтобы быть убитым в военное время. Я умру, когда захочу умереть, но вместе с кем-нибудь. Умирать одному скучно, я хотел бы умереть с кем-нибудь из лучших друзей». Вскоре после заключения мира его действительно нашли мертвым, лежащим подле мертвого друга, как если бы они спали, убитые одним и тем же ядом. Ваше было 23 года, когда он лишил себя жизни.

Его судьба, казалось, приобрела для этого круга интеллектуалов символическое значение. Его презрение к жизни и смерти падает тенью на эту французскую группу литераторов. Вообще идея самоубийства часто встречается в поэзии (Арагон) 218, как и в действительности (Риго 219 покончил с собой несколько лет спустя после этого). Ваше явно повлиял на форму, которую движение дада принимает в своем последнем цветении. Бретон написал ему трогательное послесловие:

«Молодой человек 23 лет, который избороздил вселенную самым лучшим взглядом, какой я знаю, очень таинственно простился с нами. Критикам вольно́ утверждать, что это произошло от скуки. Жак Ваше был не тот человек, который оставляет завещание. Я так и вижу, с какой улыбкой он произнес бы эти слова: „Моя последняя воля“. Мы не пессимисты. Человек, изображенный вытянувшимся в шезлонге – настолько fin de siècle, чтобы не мешать собраниям психологов, – был среди нас всех самым спокойным и самым деликатным. Иногда я вспоминаю, как в трамвае он объяснял приезжему родственнику из провинции:

– Бульвар Сен-Мишель: Латинский квартал, „Витраж сулит понимание“».

«Нас упрекают: мол, мы не хотим признать, что Жак Ваше ничего не создал. Он всегда отставлял в сторону произведение искусства, это ярмо и эту цепь, которые и после смерти продолжают удерживать душу. Когда Тристан Тцара в Цюрихе рассылал свои решающие прокламации, Жак Ваше в то же самое время, ничего про то не зная, подтверждал основной тезис Тцара: Философия – это вопрос, с чьей стороны мы должны рассматривать жизнь: со стороны Бога, со стороны идеи или других явлений? Всё, на что мы смотрим, ошибочно. Я не верю, что относительный успех важнее, чем выбор между пирогом и вишнями на десерт после обеда» (Андре Бретон в “Entretiens” 220).

Генеральное наступление поэтов

Декабрьский номер «Литтератюр» протестовал против ареста Маринетти и содержал ответ Тцара и Ривьера на нападки литературного журнала «Нувель Ревю Франсез» 221 на дада. Всё это привело к первой «Пятнице».

Присутствовал сам Тцара – он читал свои стихи. Всё – избранное общество принимало в этом участие: Бретон, Арагон, Супо, Рибмон-Дессень, Элюар, Поль Дерме, Биро, Радиге и сам Кокто (см. илл. 85, 95).

С этим первым публичным выступлением дада была сопряжена выставка работ Хуана Гриса, Рибмон-Дессеня, де Кирико, Леже, Пикабиа и Липшица. Звучала музыка Сати, Орика, Мийо, Пуленка, Клике. Ну, заодно и показали удивленным гражданам квартала, с чем им отныне придется считаться. Тцара зачитывал им газетную статью под колокольный звон, трели всевозможных звонков и тому подобные шумы. Пикабиа выводил на аспидной доске большой рисунок, тут же стирая только что нарисованные фрагменты, прежде чем приступить к следующим. Так и продолжалось. Но парижане, гораздо менее терпеливые, чем цюрихцы, быстро подняли шум, и всё вылилось в грандиозную свалку.

Ободренный таким успехом, Тцара вскоре после этого опубликовал свой «Бюллетень дада» в качестве 6-го номера журнала «Дада», который был начат в Цюрихе. Этот бюллетень представил программу следующих двух мероприятий. Он был напечатан в том стиле ломаной полиграфии, который дада уже практиковало в Цюрихе и позднее в Берлине: пляшущие буквы вперемешку со всеми виньетками наборной кассы. Авторами были Пикабиа, Тцара, Арагон, Бретон, Рибмон-Дессень, Элюар, Дюшан, Дерме, Краван.

Затем, 5 февраля 1920 г. в салоне Независимости, 38 выступающих для оглашения манифестов. Манифест Пикабиа: 10 человек; манифест Рибмон-Дессеня: 9 человек; Бретона: 8 человек; Дерме: 7; Элюара: 6; Арагона: 5; Тцара: 5… и 1 журналист.

Эти манифесты выпевались наподобие псалмов… среди такого шума, что время от времени приходилось выключать свет и закрывать мероприятие на то время, пока публика швыряла на сцену всё, что годилось для метания. Бретон защищал дада: «Никто до сих пор не потрудился выделить дада кредит на то, чтобы его не принимали за некую школу. Всяк норовит употребить такие слова, как группа, командир отделения, дисциплина. Доходит до утверждений, что под флагом подчеркивания индивидуальности дада представляет собой чуть ли не опасность для этой индивидуальности… не понимая того, что в первую очередь нас объединяет наше различие. Наше общее