Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

с их помощью технические возможности для рисунка и живописи, связанные с процессами наития и откровения (фроттаж, коллаж, декалькомания и т. д.). Возможно, во взаимосвязи с видениями горячечного бреда 1897 г. стоит картина 1924 г.: „Двое детей, которым грозит соловей“.

(1898 г.) Второй контакт с живописью. Он увидел, как его отец пишет картину с натуры в саду и затем заканчивает ее в мастерской. Отец не показал на картине одну ветку, поскольку она нарушала его композицию. Затем он спилил ту ветку и в саду, чтобы больше не было различия между его картиной и натурой. Ребенок почувствовал, как в его сердце зарождается протест против такого примитивного реализма, и решил посвятить себя справедливому восприятию отношений между субъективным и объективным миром.

(1906 г.) Первый контакт с оккультными, магическими и колдовскими силами. Один из его лучших друзей, очень умный и привязчивый какаду, умер в ночь на 5-е января. Утром Макс сильно испугался, обнаружив мертвую птицу, и в то же самое мгновение отец объявил ему о рождении сестры Лони. Потрясение мальчика было настолько велико, что он упал в обморок. В своей фантазии он связал два этих события и возложил на дитя вину за присвоение жизни птицы. Последовала череда душевных кризисов и депрессий. В его душе внедрилось опасное смешение птичьего и человеческого существ, что позднее нашло выражение в его рисунках и картинах. Это представление не покидало его, пока в 1927 г. он не соорудил „Памятник птице“, а впоследствии Макс даже идентифицировал себя с „Лоплопом, полководцем птиц«. Этот фантом оставался неотделим от другого, названного “Perturbation ma soeur, la femme 100 têtes” 194.

(1906–1914 гг.) Вылазки в мир чудес, химер, фантомов, поэтов, чудовищ, философов, птиц, женщин, безумия, волшебства, деревьев, эротики, камней, насекомых, гор, ядов, математики и т. д. Книга, которую он в это время писал, никогда не была опубликована. Его отец нашел и сжег ее. Она называлась „Разрозненные листы дневника“.

(1914 г.) Макс Эрнст умер 1 августа 1914 г. К жизни он вернулся 11 ноября 1918 г. молодым человеком, который хотел стать магом и отыскать мифы своего времени. Иногда он расспрашивал орла, который хранил яйцо его дородового существования. Советы птицы можно обнаружить в его произведениях».

Так Макс Эрнст рассказывал о себе самом.

Орлолицый Макс Эрнст (см. илл. 76), для которого в гимназии не было никаких тайн и которому гимназия не могла бы их открыть, проложил для дада новые пути, которые вели в таинственные, жутковатые дали. Его необычайно острый ум, соответствующий отточенности линии в его работах, находил выражение в необыкновенных, эзотерических коллажах (см. илл. 78, 80). Новизна этих коллажей состояла не в технике. По технике ему не уступали Хаусман и Хартфилд. Новизна крылась в литературно-интеллектуальном компоненте. Речь шла не только о картине, но и о рассказе поистине тревожного содержания. Во внешнем облике того универсума, который создавал Эрнст, и за ним, всегда являлось нечто грозное.

«Я хорошо помню тот момент, когда Тцара, Арагон, Супо и я впервые увидели коллажи Макса Эрнста, – пишет Андре Бретон. – Мы все как раз были в доме Пикабиа, когда они прибыли из Кёльна (1921 г.). Они взволновали нас особым образом, такого мы еще не испытывали. Внешний объект был вытеснен из привычной ему обстановки. Его отдельные части высвобождались из предметной связи так, что могли войти в совершенно новые отношения с другими элементами».

Части машин становились людьми, люди становились предметами, которые двигались, парили или замирали в механическом пространстве.

Из этих комбинаций состояли как его коллажи, так и картины (см. илл. 77). Они производили мир монстров, превращающийся под его руками в магический, оживленный новыми техническими средствами живописи.

Так он развил свой метод фроттажа (натирания), разглядывая деревянные полы собственной комнаты. Зачарованный причудливым узором древесины, он клал поверх нее лист бумаги и натирал (фроттировал) карандашом природный узор. Так возникал отпечаток, который призывал к новым изобретениям. Из него рождались те бесчисленные лесные и древесные структуры, которые то и дело появляются в ландшафтах, деревьях, людях и животных Макса Эрнста.

Эти свои фроттажные и коллажные заклинания он продолжает творить и поныне. В один прекрасный день, когда, по его словам, он лежал с воспалением легких в больнице, кто-то из друзей принес ему кучу старых журналов и книг 80-х годов прошлого столетия с сотнями тех викториански‑чопорных гравюр на дереве, какие украшали книги и дамские журналы той эпохи. Он вы́резал эти гравюры, заново составил их в собственной жутковатой манере, и из засахаренных невинностей возникли миры демонии и жути, которые он впоследствии объединил в пяти томах своего “La Semaine de Bontée” 195 – одного из самых богатых фантазией произведения.

Кёльнский тон прозвучал в дада-концерте бесчисленных журналов и манифестов, докучавших в то время гражданам, полиции и государственным учреждениям Германии, словно мухи-поденки. Он прозвучал сперва в журнале прокоммунистической направленности, который вышел сразу после войны и назывался очень удачно – «Вентилятор». Он призван был нагнать струю свежего воздуха в затхлую политическую атмосферу немецкой жизни. «Вентилятор» был основан Йоханнесом Теодором Бааргельдом, молодым художником, с которым Эрнст познакомился в Кёльне. Журнал нападал на государство и церковь, на авторитеты, а также на искусство – и стал чрезвычайно популярным. Он чем-то походил на берлинские журналы того времени, но неохотно следовал их примеру, поскольку как Бааргельд, так и Эрнст совсем не были согласны с берлинскими дадаистами, желавшими использовать движение в целях политической пропаганды. Искусство и политика должны развиваться параллельно, не подавляя и не опекая друг друга. При этом, правда, следует принимать во внимание, что Кёльн находился вдали от стрельбы в Шарлоттенбурге или у Берлинского замка, не знал убийств на Ландверканале, ничего не ведал об убийстве Карла Либкнехта и Розы Люксембург 196, в то время как у берлинцев всё это было уже на пороге собственного дома, если еще не в гостиной. Тем не менее, политическая программа «Вентилятора», способ критики и высмеивания настолько соответствовали потребностям времени, что тираж за короткое время достиг 20 000… пока британские оккупационные органы 197 не обратили внимание на его антигосударственный характер и не запретили журнал.

Макс Эрнст хотя и сотрудничал с этим журналом, издаваемым его другом Бааргельдом (см. илл. 75), но ему не по вкусу было столь тесное слияние антиискусства и политики. Питая отвращение к тяжбе за властные посты, к преступности и лицемерию политиков – ко всему тому, что сопровождало бесславное начало первой немецкой республики, – Эрнст решил играть свою мелодию на другом инструменте, а не на «Вентиляторе». Его музыка выдувалась на «Шаммаде». Как я себе представляю, это