Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

это была его излюбленная «Швиттерс-колонна». При всем его коммерческом и пропагандистском умении – это было для него святое. Колонна, его главное произведение, была чистейшим, не подлежащим продаже творением. Не была она также ни транспортабельной, ни поддающейся определению даже в ее оформленном виде. Встроенная в комнату (и комнаты) его квартиры, эта колонна постоянно находилась в состоянии изменения, и новый слой накладывался на предыдущий, включая его в себя и делая невидимым (см. илл. 73, 74).

В конце коридора на втором этаже дома, который Швиттерс унаследовал, одна дверь вела в не очень просторное помещение. В центре этого помещения и стояла гипсовая скульптура. Она занимала к тому времени (ок. 1925 г.) приблизительно четверть комнаты и доставала почти до потолка. Она была похожа – если хоть какое-то произведение, сделанное Швиттерсом, могло быть похоже на какую-либо другую вещь – на ранние скульптуры Домела или Вантонгерло. Но здесь была не просто скульптура, это был живой, день ото дня меняющийся документ Швиттерса и его друзей. Он объяснял мне, и я сам видел, что вся скульптура была набором углублений. Структура вогнутых и выпуклых форм, которые дырявили и раздували скульптуру.

Каждая из этих специальных форм имела свой смысл. Там был грот Мондриана, грот Арпа, Габо, Дусбурга, Лисицкого, Малевича, Миса ван дер Роэ, Рихтера. Грот его сына, его жены. Каждая полость содержала очень личные детали каждого из этих людей. Он остригал прядь моих волос и помещал ее в мой грот. Толстый карандаш, похищенный с рисовального стола Миса ван дер Роэ, находился в его гроте. От кого-то обрывок шнурка, сигаретный окурок, остриженный ноготь, кусочек галстука (Дусбурга), сломанное перо. Но также весьма примечательные и более чем примечательные вещи – как, например, части зубного моста с несколькими зубами на нем и даже флакончик мочи с именем пожертвователя. Всё это было расставлено по отдельным полостям, зарезервированным за индивидами. Некоторые из нас имели по несколько пещер, по прихоти Швиттерса… и колонна росла.

Когда три года спустя я снова пришел к нему, колонна имела совсем другой вид. Все маленькие пещерки и ниши, прежде «населенные», теперь уже не были видны. «Они теперь все глубоко внутри», – объяснил Швиттерс. Они действительно были скрыты чудовищно разросшейся колонной, покрылись другими скульптурными наростами, новыми людьми, новыми формами, красками и деталями. Рост, не прекращавшийся никогда. И если прежде колонна выглядела более или менее конструктивистской, то теперь она стала более искривлена.

Насильственно разрастаясь, колонна, так сказать, разорвала комнату по швам. Поскольку Швиттерс больше ничего не мог добавить в ширину, если хотел иметь возможность обходить колонну кругом, то приходилось наращивать ее вверх. А там был потолок! Поэтому Швиттерс нашел легкое решение. Как хозяин дома, он отказал арендаторам сверху, проломил потолок и продолжал наращивать колонну на верхнем этаже. Законченной я ее не видел. Фактически она никогда и не была закончена. Я покинул Германию еще до Гитлера и слышал о Швиттерсе лишь то, что он переехал в Норвегию, как раз на один шаг опередив нацистов, которые отдали в Ганновере приказ о его аресте. В Норвегии он, правда, начал новую колонну, а потом, уехав и оттуда, начал третью в Англии, но он не простил нацистам то, что они разрушили труд его жизни (он был уничтожен бомбежкой), произведение, с которым он идентифицировал себя более, чем с чем-либо другим, которое в истинном смысле слова телесно и духовно росло с ним вровень через все этапы его жизни.

Приглашение на вечер Швиттерса 1 декабря 1935 г. в дом Мюллер-Видманн в Базеле

Сегодня торговцы антиквариатом, директора музеев и критики наловчились рассуждать красноречиво и могут объяснить высокую ценность произведений, которые они не так давно (например, на выставке 1942 г. в Нью-Йорке и в других местах) профессионально презирали. Сегодня, когда Швиттерс похоронен в Англии и прославлен, а его сын богат, каждый знает, что он был выдающимся творцом, а то, каким он был мужественным парнем, который жил так же, как думал, будучи не оппортунистом, а человеком дела, показывает его письмо, написанное Тристану Тцара в 1936 г. из Ганновера, из нацистской Германии, в которой он попал под подозрение в сумасшествии; в этом письме он уведомляет Тцара о «загадочной посылке». Эта посылка, как говорил мне Тцара, состояла из альбома с фотографиями, под надрезанной и затем снова приклеенной обложкой которого были спрятаны микрофильмы. Эти микрофильмы из гитлеровской Германии показывали гитлеровские плакаты, обрывки которых свисали со стен ганноверских домов; продовольственные карточки с минимальным набором еды и многое тому подобное. Этот нелегальный документ позднее был опубликован Тцара во французском журнале «Рёгар».

Если бы Швиттерса поймали, он наверняка попал бы в концентрационный лагерь и погиб бы там. Значит, он буквально рисковал жизнью… Но несмотря на риск, он не забыл упомянуть в письме к Тцара о гонораре за публикацию!

Ему пришлось бежать из Германии. Разлученный со своей дада-колонной в Ганновере, исключенный из Германии как «большевик от культуры», он нашел, в конце концов, убежище в Англии, куда бежал из Норвегии перед приходом нацистов.

Возникали всё новые и новые коллажи. Он был всё тем же прежним Швиттерсом, но когда я писал ему в Англию и подписывался «твой старый Ханс Рихтер», он подчеркивал, что он не старый, а молодой Швиттерс.

В Уэстморленде он нашел у одного фермера, Пирса, сарай, в котором мог работать бесплатно… Так он, уже больной, начал третью Швиттерс-колонну. Но здоровье его было подорвано. Его подруга Эдит Томас поддерживала материально и физически. Его написанные на комичном английском письма подчеркивали, что он никогда больше не будет говорить или писать по-немецки. Но для этого ему больше и не представилось случая, и он умер, несмотря на самоотверженную заботу о нем, в 1948 г., ровно в 60 лет. Крестьянин Пирс сохранил сарай, служивший немецкому эмигранту последней мастерской, нетронутым: в качестве музея. Тем самым он удостоверил ценность этого человека и серьезность его искусства намного раньше, выразительней и бескорыстней столь многих критиков, директоров музеев или спекулянтов антиквариатом.

V

Дада в Кёльне

Макс Эрнст и Йоханнес Бааргельд

Сколь неповторим Швиттерс для Ганновера (где и сегодня показывают сад Гинденбурга, однако памятник Швиттерсу всё еще не поставлен, нет ни улицы Швиттерсштрассе, ни площади Швиттерсплац, ни мемориальной доски…), столь же неповторим был Макс Эрнст для Кёльна. Приблизительно в то же время, в 1918 г. в Цюрихе, когда Тцара показал мне первые фотографии Швиттерса, я увидел