Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

сами по себе не имеют звучания, они дают лишь возможности для благозвучий, которые оцениваются исполнителем. Последовательное стихотворение оценивает буквы и группы букв друг относительно друга.

(Курт Швиттерс в журнале “G”. № 3. 1924) 187

Художник, издатель и «склейщик»

В качестве поэта он был так же непобиваем, как в качестве художника и организатора. Поскольку Швиттерс был финансово обеспечен за счет преподавания и рекламной деятельности в Ганновере с Гюнтером Вагнером, да еще за счет благосостояния отца (с его домами, сдаваемыми в аренду), а прежде всего умело пользовался пробивной силой убеждения (он писал портреты и продавал их людям, хотели они того или нет, торговал сотнями своих коллажей и был первоклассным коммерсантом, прирожденным хозяином лавки), ему и в самом деле удавались все его нелегкие предприятия. Он публиковал журнал «Мерц», он издавал интереснейшие мерц-папки – Швиттерс, Арп, Лисицкий и т. д., – продавал мерц-книги, писал для многих журналов и ездил с выступлениями. Хотел бы я иметь все эти папки, журналы, листовки, приглашения и плакаты, которые он, казалось бы, без всяких усилий производил или заказывал в других издательствах: «Аугусте Больте», «Цветок Анна», “i 10”, две почтовые открытки в «Дер Штурм», штурмовская иллюстрированная книга, «Анна Блюме», «Кафедральный собор» и семь почтовых открыток у Пауля Штеегемана. – «Мемуары Анны Блюме в свинце» у Вельтли и т. д. Еще в 1918 г., на первом его фото, которое я увидел в Цюрихе, возникло слово «мерц». Вырезанное из «Коммерцбанка», оно вспыхнуло как новая звезда на незнакомом небосводе… в виде сколоченной гвоздями и наклеенной картины, скрепленной клейстером и перетянутой проволокой. Он перенес товарный знак с наклеенных газетных клочков на свой маленький журнал «Мерц» и, в конце конецов, на себя самого: «Курт Швиттерс – изобретатель мерца и i, и он не признает около себя себя никого, кроме мерц-художников или i-художников. С глубочайшим почтением»… (Из «Цветок Анна»).

Текст стихотворения «К Анне Блюме» 188

При этом он не чурался использовать свои старые картины для новых работ: например, рассылая в 1923 г. в качестве видовой открытки картину, которую он написал в 1909 г., будучи учеником профессора Бантцера в дрезденской академии, поэтически преобразовав ее в форму «Я люблю тебе, Анна». Среди прочего он написал: «Здесь были Баумайстер и Мохой 189. Теперь Блюммер в Ганновере. Мерц-привет Курта Швиттерса…»

Но он обрабатывал не только газетные вырезки и другие объекты, лишенные всякой ценности, он усыновил полиграфию, которую дадаизм перенял у футуризма, и перевел ее в свой собственный типичный мир Швиттерса. С Дусбургом и Кете Штайниц 190 он писал и составлял иллюстрированную книгу «Пугало».

От Хаусмана он перенял технику оптофонетического использования стихотворений или выработал ее сообща с ним.

Материалы для его мерц-папок поставляли из различных миров искусства и антиискусства Арп, Лисицкий и другие. Как и Арп, он чувствовал себя в случайности как в родной стихии, почти можно даже сказать, более раскованно, чем сам Арп, осторожно всё взвешивающий. Арп и в качестве антихудожника всегда сохранял аполлоническое стремление к совершенству. У Швиттерса же Аполлон и Дионис шли рука об руку (а иногда и вверх ногами).

Он рисковал всем и, казалось бы, ничуть не интересовался эстетическим воздействием, эстетическими законами, гармонией и красотой. Он напускался на них с кулаками, рвал их когтями и зубами… что и было необходимо. Случайность сопутствовала ему всюду – на улице, в ресторане, у друзей, в поездках. Мир был полон ею. И именно потому, что он так беспечно всё хватал на лету и наклеивал, оно «звучало». Иногда как Вермеер, иногда как дремучий лес. Случайность всегда была его помощницей, но Швиттерс неизменно оставался мастером, мыслящим планомерно.

Хаусман рассказывает в своем “Courrier dada” об одной короткой поездке с выступлениями в Чехословакию:

«Швиттерс в Лобосице. После выступления на вечере в Праге наступил день отъезда. Поначалу в городок Лобосиц, потому что там протекала Эльба, в которой Швиттерс непременно хотел искупаться, и еще там были руины. Для того чтобы прибыть в Лобосиц в тот же день, нам пришлось – к величайшему несчастью Курта – воспользоваться скорым поездом. Он был переполнен, поэтому Курт и Хельма (его жена) сели в один вагон, а я и Ханна (Хёх) в другой. Когда мы приехали в Лобосиц, был уже вечер. На высокой железнодорожной насыпи было что-то вроде перрона под навесом. Мы спустились оттуда по лестнице, но не увидели никакого города, ничего, кроме хвойного леса, разве что станционное здание в двухстах метрах от перрона. Да и Лобосиц ли это? Швиттерс сказал: „Хаусман, иди с Ханной туда и спроси, далеко ли отсюда город и есть ли там отель, где можно переночевать”. – „Хорошо“.

Когда мы вернулись, у высокой черной железнодорожной насыпи под вечерним небом горел скупой уличный фонарь. Газовый свет бросал на тротуар жалкий желтый свет. В нем стояла застывшая, словно статуя, женщина с простертыми вперед руками, на которых висели рубашки и еще какое-то белье. Она высилась подобно соляному столпу Лотовой жены. А на земле, среди лежащей одежды и ботинок, стоял на коленях мужчина, нагнувшись над раскрытой дамской сумкой, набитой бумагами, словно внутренностями убитого животного.

С тюбиком клея и ножницами он колдовал над куском картона. То были Курт и Хельма Швиттерс. Эта картина никогда не сотрется из моей памяти: эти двое посреди огромного темного Ничто, не занятые Ничем, кроме себя самих.

Подойдя ближе, я спросил:

– Курт, что ты здесь делаешь?

Швиттерс глянул на меня снизу вверх:

– Мне подумалось, что надо быстренько добавить в мою клееную картину 30-Б1 кусочек синей бумаги в левый нижний угол, сейчас я управлюсь.

Таков был Курт Швиттерс».

Колонны Швиттерса 191

И так он клеил, приколачивал, сочинял стихи, занимался типографскими шрифтами, продавал, печатал, комбинировал, коллажировал, декламировал, насвистывал, лаял и любил, рыча, невзирая на персоны, на публику, на технику, на традиционное искусство и на себя самого. Он делал всё, и всё делал одновременно.

Его ведущей идеей было не столько полное собрание художественных произведений в духе Балля или, например, Кандинского – как совокупность всех искусств – сколько непрерывное стирание границ и интегрирование искусств между собой, и даже интегрирование машин в искусство – в качестве абстракции человеческого разума, – равно как и китча, ножек от стула, пения или шелеста.

На самом деле он сам и был полным синтезом искусств: Курт Швиттерс. Во всяком случае, было произведение, в котором он пытался интегрировать все свои стремления,