Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

приверженец старой морали, которого жизнь тяжко волокла за собой. В Париже мы провели с ним незабываемый вечер. Некоторое время спустя, когда я снова хотел навестить его – постоянно нуждавшегося в деньгах – в отеле «Дю Драгон», он был уже отправлен в госпиталь в Штутгарт. Там он умер, вскоре после завершения потрясающей книги «Дорога вниз», его автобиографии 174.

Пока дада сражалось, Хюльзенбек и Хаусман, Баадер и Гросс и оба Херцфельда оставались его представителями. Они писали манифесты, организовывали мероприятия, они всерьез и со страстью дискутировали о политических и социологических проблемах. Все они выступали на решающих дада-мероприятиях в Берлине, Лейпциге, Праге и т. д.

Но когда в конце 1922 г. сила этой веры начала иссякать, а сугубо личные конфликты расти, эти персоны утратили общность своего сознания: Баадер выступил против одного из Р. Х., который, желая иметь преимущество в известности и власти, бросил другого Р. Х. в беде и оклеветал. Утратившие энтузиазм коллективных переживаний, отдельные личности ценились лишь постольку, поскольку ценилось их антиискусство.

В начале 1923 г. «буря» была вытеснена из «натиска»: Художники снова стали художниками, Поэты поэтами, Врачи врачами. Звезда первой величины, Обердада, погасла так же быстро, как и взошла.

Баадер хотя и пережил дада, но с концом дада совершенно потерялся для нашего круга. Меринг пишет в «Берлин Дада»: «Когда несколько лет назад я снова приехал в Гамбург и осведомился о нем, я узнал, что он еще жив; что иногда он появляется и ночует в Альстере. Но никто, ни один морской волк, ни старейший белый медведь зоопарка Хагенбек – не знали его адреса». Если верить Хаусману, Баадер якобы делал проект хагенбекского зоосада в Гамбурге, где животные разгуливали на воле, отделенные от зрителей лишь рвами. И якобы того же он желал и для людей – но они якобы пока что слишком неприрученные для этого. Этим примечательным публичным извинением Хаусман поставил своему другу памятник гражданской порядочности. Баадер умер несколько лет тому назад, совершенно забытый, в доме престарелых в Берлине 175.

Нет больше и Георга Гросса. Он умер в 1959 г. в Берлине, где когда-то находил объекты для своего искусства. Он больше ничего не хотел знать ни про дада, ни про современное искусство, ни про коммунизм. Даже увековеченные им места обитания немецкого (международного) обывателя его больше не интересовали. Он сам бы с удовольствием стал обывателем (с американской отделкой), если бы ему позволила его гениальность. Лишь иногда он еще бывал прежним диким демоном, который писал внушающие ужас видения войны в присущих ей цветах дерьма и крови, как человек, который должен распробовать в своих произведениях то страшное, чего удалось избежать ему лично.

Вальтер Меринг, его друг, словами любви написавший ему некролог в «Берлинском дада», Уолт Хрупкий, пережил эту эпоху. С зоркостью и проворством горностая он носится по Европе из одного кафе в другое – с одной радиостанции или телестудии в другую, делая доклады, литературное качество которых ни на йоту не потеряло со времен дада. Всё еще, как полвека назад, он работает за столиком в кафе, принимает там посетителей, знает каждого со времен Геродота и в 7 часов вечера идет спать, чтобы утром, вооружившись нечеловечески длинным посохом, гулять в течение часа, мысленно подготавливая свой дневной труд 176.

Хаусман продолжает искать новые пути во многих искусствах – и областях знания: в фотографии, психологии, живописи. Как истинный мореплаватель духа, он ведет поиск абсолюта и, несмотря на всё более ослабевающую силу зрения, никогда не сдается. Он писал картины и писал книги – его «Курьер дада» по стилю и содержанию есть образцовый дада, – никогда не ориентируясь ни на что другое, кроме самого себя. Многие кормятся с того, что он создал, и снимают богатый урожай там, где он и его отважная жена никогда не соберут ни геллера, ни доллара, ни франка.

Хюльзенбек, несмотря на врачебную жизнь, с 9 часов утра до 9 часов вечера заполненную приемом невротиков, снова и снова сочинял стихи, развивал особый энигматически многозначительный газетный стиль и написал несколько магических картин. Он ставит вопросы и отвечает, сомневается и самоутверждается, как всегда, и верит в дада, хотя дада лишь качает в ответ давно поседевшей головой 177.

Ханна Хёх живет посреди пышного разросшегося сада, окруженная цветами, орехами и яблоками, в пряничном домике, заполненном старыми журналами двадцатых годов, картинами и воспоминаниями, – садовница и собирательница («Андер-Вильдбан», в одном из дальних уголков Западного Берлина). Она так же мало постарела, как и ее спонтанно возникающие коллажи и картины. Она скользит из комнатки в комнатку, где всё забито объектами того мира, который рухнул под ними. У нее ничего не пропало. Так она сохраняет прошлое живым, в первую голову произведения Рауля Могучего, незаменимый муравей среди нас, стрекоз 178.

IV

Дада в Ганновере

Человек Швиттерс

Вечное длится дольше всего.

Курт Швиттерс

В то время как в Берлине Баадер, Хаусман и Хюльзенбек взяли под крыло дада сам земной шар, а Клуб дада, распределив роли, вносил свой вклад в радостное продолжение имеющегося беспорядка, в двух менее обеспеченных городах Германии – Ганновере и Кёльне – разыгрывались самостоятельные дадаизмы, по степени громкости, может, и меньшие, но по значению не менее важные, если не важнее.

Еще в начале 1918 г. Тцара показал мне в своей маленькой комнате в отеле «Лимматквай» в Цюрихе фотоснимки картин некоего Курта Швиттерса. Эти картины состояли из картона, дерева, проволоки и сломанных предметов. Почему эти фотоснимки не попали в наш ближайший номер журнала «Дада», я не знаю, но известно, что никто из нас в Цюрихе до сих пор не слышал об этом Швиттерсе. После окончания войны в Берлине о нем поговаривали, особенно часто его упоминал Хаусман:

«Однажды вечером, в 1918 г., в „Кафе дес Вестенс“, – так он рассказывает в своем “Courrier dada”, – к моему столу подошел Рихард, горбатый рыжий мальчишка, разносчик газет, и сказал мне: „Тут один человек хочет с вами поговорить“. И я пошел за ним. Там меня ждал мужчина приблизительно моего возраста, темноволосый, с голубыми глазами, прямым носом, пухлыми губами и с животиком. Всё это венчалось высоким воротником и темным галстуком. „Меня зовут Швиттерс, Курт Швиттерс“, – это имя мне еще не приходилось слышать.

Мы сели, и я его спросил: „Чем вы занимаетесь?“ – „Я художник, сколачиваю картины“.

Мне это показалось новым и симпатичным. Мы продолжили нашу игру в вопросы и ответы, и я узнал, что