Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

целый час, разговаривая на тарабарском психоаналитическом наречии собственного изобретения, почти без единого нормального, правильного слова, в состоянии воспаления подсознания, которое источало свои тайны из всех уголков.

То был очень красивый праздник, очень достойный, и я бесконечно сожалею, что он не был заснят на кинопленку. Но ведь и звукового кино тогда еще не существовало.

Никто из берлинских дадаистов не мог пожаловаться на ограничения в частной или публичной жизни. Но пальма первенства принадлежала Баадеру, которого я встречал в Берлине еще в начале Первой мировой войны, а то и до ее начала и запомнил как друга Хаусмана. В наш круг его ввел Хаусман и пишет об этом:

Йоханнес Баадер, родившийся 22 июня 1876 г. в Штутгарте, остроумный и псевдо-логичный мономан, считал время своей жизни «знамением Сына Человеческого, грядущего на облацех небесных с силою и славою великой».

Это служило недалеким и малоодаренным людям в качестве укора ему – но я-то знал, что он был способен – за идею, как говорится – пробить головой стену. Баадер был человеком, созданным для дада, в силу своей природной ирреальности, которая, тем не менее, шла рука об руку с необыкновенно практичным сознанием.

В 1917 г. Баадер додумался выставить в Саарбрюккене свою кандидатуру в депутаты Рейхстага – чтобы представлять там наши идеи. Само собой разумеется, он провалился, но попытка была новой и в принципе уже дадаистской.

В июне того года мне, Францу Юнгу и Йоханнесу Баадеру стало ясно, что надо прервать безмолвное оцепенение масс. Этот лозунг выдвинул Франц Юнг, а я должен был разработать планы.

Я сказал себе, что ситуация всеобщего подчинения требует хорошего пинка. Моя психология работала таким образом: каждый человек есть компромисс между собственной волей и чужим авторитетом. Надо попытаться подчинить чужой авторитет собственной воле. Подходящим для этого мне казался такой одержимый, как Баадер.

Я пошел с ним на поля Зюдэнде, где тогда жил Юнг, и сказал ему:

– Это всё – твое, если ты сделаешь так, как я тебе скажу. Епископ Брауншвейгский тебя не признал, ты за это осквернил его церковь. Разве это компенсация?! Я хочу поставить тебя над людьми. Каждый волен быть божеством. Отныне ты – президент ООО «Христос», и тебе надо вербовать членов. Ты должен убедить всякого, что и он тоже, если только захочет, есть Христос – за плату в 50 марок. Как член нашего общества, впредь он больше не подчиняется земному начальству и автоматически становится непригодным к службе. Ты получишь от меня пурпурную мантию, и мы учиним на Потсдамер Платц эхтернахское плясовое шествие 159. А перед этим я наводню Берлин библейскими текстами – на каждой афишной тумбе можно будет прочитать: «Все, взявшие меч, от меча и погибнут».

Баадер был совершенно согласен, но Юнг не дал денег, которые он нам обещал. Так плясовое шествие и не состоялось.

Демонизм, который крылся в этом использовании Баадера в качестве лома и рычага для развязывания революционной ситуации, кажется, не особенно беспокоил Хаусмана. Но он характеризует отношения берлинских дадаистов, не стесненные никакими угрызениями совести.

В Баадаре и впрямь было что-то жутковатое. Его разнузданность превосходила всё, что когда-либо учинялось дадаистами в Цюрихе, Нью-Йорке, Берлине и Париже, а там было сделано немало. Это было как раз то, в чём нуждалось берлинское дада, чтобы выполнить свою «программу»: протест, обструкцию как можно более широкого слоя общественности. Никто, кроме Баадера, не дерзнул бы исполнить эту обструкцию. Он был значительнее всех отдален от нормальности, то есть от всякой традиции. Так получилось, что на учредительном собрании первой германской республики в Веймарском государственном театре в 1919 г. он разбросал с галереи ливень самонапечатанных листовок с заголовком «Зеленая лошадь» 160, при том что в партере сидели почтенные государственные мужи. В этих листовках он предлагал себя самого в президенты новообразованной республики. И это было для него вполне серьезно… вроде бы? Тем самым дада вызвало недовольство ведущих политиков страны, об этом знала вся общественность. Смех усиливал оппозицию, сеял сумятицу и ослаблял авторитет.

Листовка «Дадаисты против Веймара», распространенная 16 июля 1919 г. на заседании Национального собрания в Веймаре

В другой раз Баадер перебил придворного проповедника Дриандера в Берлинском кафедральном соборе и выкрикнул вниз с хоров, куда взобрался специально для этой цели: «Плевать мне на Христа!» – или, в другой версии: «Вы сами же смеетесь над Христом, вам ведь на него плевать» 161. Баадера, правда, быстренько оттуда сняли, но столь брутальное объявление войны авторитету церкви мог позволить себе только человек, защищенный разве что параграфом невменяемости. Никому другому это и в голову не могло прийти. Баадер непрерывно пребывал в состоянии эйфории. Хаусман из уважения к своему другу Баадеру упоминает, что тот первым делал гигантские коллажи из плакатов в человеческий рост, которые срывал с афишных тумб. Он монтировал их в своей квартире еще в конце 1920 г. (то есть «до Швиттерса») и потом выставлял в галерее Бурхарда. Это хорошо оплачиваемая форма искусства широко используется нынешними неодадаистами, которые славятся своей отвагой и безоговорочной художественностью. А Баадер сразу после использования уничтожал эти плакаты-коллажи, предназначенные только для прямого действия. Будучи по профессии архитектором, Баадер также разработал и соорудил «Дио-Дада-Драму» – «Величие и падение Германии в пяти этажах, трех садах, одном туннеле, двух лифтах и одной двери в форме цилиндра» 162.

Р. Х. и Р. Х

Рауль Хаусман был (наряду с Хюльзенбеком) самой представительной фигурой берлинского дада.

Хотя Рихард Хюльзенбек не уступал ему ни в агрессивности, ни в энтузиазме, ни в ячестве, ни в богатстве идей, различие между Р. Х. и Р. Х. всё же крылось, пожалуй, в том, что Хаусман был настоящим фанатиком. Бунтарство Хюльзенбека происходило не из желания растерзать мир (как у Георга Гросса) или произвести над ним вивисекцию, как у Хаусмана, оно было выражением юношеского витального порыва, восстание и скандал были естественным выражением жажды жизни. Одаренный молодой человек надеялся, что сможет спустить в унитаз призрак реакционного искусства, банальность и изолганность мира. Его неукротимость была, таким образом, скорее чрезмерностью, нежели фанатизмом. Впоследствии, когда дада испарилось, всё это перестало его интересовать; на всё искусство и антиискусство ему было наплевать. Он стал судовым врачом, журналистом и, в конце концов, психоаналитиком. Лишь в самом зрелом возрасте, будучи дада-старцем, как он себя именовал, он снова принялся за классовую борьбу в искусстве, теперь на экзистенциальной основе. Иначе говоря, этот позднейший