Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

«Звуковое стихотворение – это связь дыхания и речевого действия, нераздельно привязанных к течению времени. Это означает, что дыхание, как и продуцируемый звук, – оба должны играть созидательную роль как выразительные элементы при исполнении (фонетического) звукового стихотворения».

«Чтобы выразить эти компоненты полиграфически, – пишет далее Хаусман в своем “Courrier dada”, – я применял маленькие и бóльшие, более тонкие и более жирные буквы, чтобы придать им характер музыкальной записи. Так возникло оптофонетическое стихотворение. Оптофонетическое и фонетическое стихотворение представляют собой первый шаг к совершенно не привязанному к объекту, абстрактному стихосложению».

Безъединство

Но берлинское дада отличается от цюрихского не только политической нотой и найденными там новыми формами выражения в живописи и литературе. «Кабаре Вольтер» совершенно непроизвольно поощряло дух коллективной, дружественной совместной работы, которой до самого конца были отмечены отношения между отдельными дадаистами.

В то время как цюрихское дада в более неторопливой Швейцарии пребывало в неком душевном равновесии, лихорадочная ситуация в Берлине благоприятствовала бунтарству, но бунтари бунтовали и друг против друга.

Над берлинским дада навис рок и атмосфера невроза. Поводов для этого было достаточно:

четырехлетняя бессмысленная бойня войны, на которой погибли многие друзья с обеих сторон;

безуспешность революции, которая тогда вела сражения на каждом углу;

такое долгое подавление оппозиции;

отчаяние, ненависть и отсутствие практического и морального успеха у большинства участников;

давление коммунистических энергий, с лозунгами которых люди идентифицировали себя, не зная точно, куда это их поведет;

успешный пример цюрихского дада, которое разожгло аппетит последовать его примеру;

наконец, вакуум внезапно нагрянувшей свободы, которая обещала сделать возможным всё, если только взяться за дело с толком.

Всё это давало маленькой группе и каждому по отдельности опьянение могуществом, которое не имело никакого отношения к реальности: классический случай инфляции, как сказали бы психологи. Вакуум уже присутствовал, силы невозможно было сдержать. Шум, неисчерпаемый, как казалось, избыток жизни, видение духовной свободы, которая сначала обещала всё разрушить (в особенности экспрессионизм Тристана Тцара) – всё это стояло ближе к истерии, чем к духовному посланию. Это не вменяется в вину ни кому-либо в отдельности, ни всей группе. Само положение было истеричным, судорожным и нереальным, так что другой способ выражения вряд ли был возможен.

Я держался в стороне от активного участия в берлинском дада, хотя жил тогда в Берлине. Я слишком отчетливо слышал тот фатальный скандал улицы; мы, полные ужаса, ненавидели его как во время, так и после войны, а впоследствии узнали еще более ужасный его облик. Тем не менее, это не мешало мне поддерживать лично товарищеские отношения с Хаусманом, Мерингом, Гроссом, Хёх, Хюльзенбеком и др.

Все они искали в демонстрации антиискусства новое выражение. Ни один из антихудожников не следовал своему собственному рецепту, а уж к промахам других они были тем более недоверчивы!

Хюльзенбек упрекал Тцара, что тот так никогда и не воспользовался своим рецептом поэзии – углядеть стихотворение в случайно выпавших обрезках газетных строк. Но сам Хюльзенбек прибегал к такому же праву для себя и продолжал делать «искусство», несмотря на то, что пропагандировал антиискусство, – писал стихи, в точности подходившие той экспрессионистской традиции, которую он осыпал презрением, – писал так, как будто можно было назвать их типичными для дада.

Каждый уличал другого в его недостатках и в первую очередь во властолюбии. Тцара – если верить утверждениям Сернера – вытеснил инициатора дада Балля. Но Баллю самому надоело дада, и он уехал в Берн, чтобы принять участие в политической жизни того времени, – это факт. В претензии на руководящую роль самую ожесточенную борьбу вплоть до вчерашнего дня – откровенно и без всякого стыда – вели между собой Хаусман и Хюльзенбек.

Навязчивая идея – при любых условиях выступать против банальности – вела к тому, что человеческие отношения, окрашенные чувствами, рассматривались с подозрением, а любая ступня решительно наступала на мозоль соседа. Скандал и бесстыдство стали обычным делом. Гросс тоже не был приверженцем мягких жестов. Всё время приходилось сидеть в окопе и не всегда можно было уследить, кого именно бьешь по морде. Милым обычаем стало грубое обращение, как бы доверительно ты ни хотел побеседовать с тем или другим.

Хаусман и Баадер

На Хаусмана крайне притягательно действовала безудержность Баадера 156. Оба хорошо понимали друг друга. Хаусман имел и свою темную сторону, которая внезапно прорывалась даже в самых интересных разговорах. На его гримасы как будто накладывалась нечистая сила Кубина 157, и тогда внимание обращало на себя не то, что он говорил, а то, как он внезапно превращался из д-ра Джекила в мистера Хайда. Хаусман рассказывает в своем “Courrier dada”, как два эти заговорщика однажды ночью в газовом свете уличных фонарей праздновали сотый день рождения Готфрида Келлера 158. Посреди дороги они по очереди читали вслух, перепрыгивая через несколько страниц, новенькое издание «Зеленого Генриха». Ночная нечистая сила, видение призраков мертвых!

Столетие Готфрида Келлера

С Баадером я временами великолепно срабатывался.

– Сегодня столетие Готфрида Келлера, – сказал мне однажды Баадер пламенеющим летним вечером 1918 г.

Мы находились во Фриденау посередине Рейнштрассе, оранжевое небо, легкие сумерки на широкой улице с невысокими домами, между двумя полосами газонов, под зелеными деревьями скользил трамвай. Я тотчас принял решение.

– Нет ли у тебя с собой чего-нибудь из Келлера?

– Конечно, есть, «Зеленый Генрих».

– Прекрасно, сейчас будем отмечать.

Не тратя лишних слов, мы встали посреди рельсового пути, под сильную электрическую лампу, горящую высоко, очень высоко в воздухе.

Плечом к плечу, мы извлекли потрепанную книжку и начали читать.

«Поэзия в чистом виде, сшитая по мерке» – это значит, мы цитировали по очереди, произвольно перелистывая книгу, выдергивая то оттуда, то отсюда обрывки фраз, без начала и конца, меняя голоса, ритм, смысл, листали то спереди назад, то сзади наперед, спонтанно, не замедляясь, не прерываясь. Это создавало новый смысл и чудесные связи. Замечали ли мы прохожих? По крайней мере, знаков внимания публики мы не замечали: были слишком увлечены своим делом в течение доброй четверти часа. Слова книги казались нам таинственными, озаренные нашим возвышенным языком, окрыленные нашим восторженным духом, измученные новыми связями, смыслом по ту сторону смысла и понимания.

Но управились мы единым махом, покончили, закрыв книжонку. Мы пустились в путь, в палисадник какого-то кабачка неподалеку (думаю, это было на углу Кайзераллее) и тут, за пивом, забавлялись еще