Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

Девица машет шотландским бантом,

а парень торгуется на панели

Подать сюда чек

Спекуляция салом

На всё плевать!

Идем, сладкая кукла!

Не потискаться ли

в драке

раз два три

Вжжжик

мне повдоль горба

вдоль горба

Беролины

кучччч по шаткому канату

«Большая Баллина»,

Берлин, Берлин

У матушки Грин

Каждый может промеж Каждый может промеж

Каждый может промеж

Народ подъем! Знамена вон!

Пока поутру в пять маленькая мышка

В «Уфа-фильм»

Да здравствует кайзер Виль’м!

Реакция уже поднимает флаг над Собором

Со свастикой и отравляющим газом «синий крест»

Монокль против крючковатого носа

Вперед на погром!

На ипподром!

Ничего не вышло

Отстаньте от меня

С криками о выборах

И с путчем

Раз два три

Вжжжик

мне повдоль горба

вдоль горба

Беролины

кучччч по шаткому канату

«Большая Баллина»,

Берлин, Берлин

Красные и Зеленые

Берлин под ружье Берлин под ружье Берлин под ружье!

Кому никогда не удавался большой бросок

При биржевом падении на зеленом ипподроме

Кто никогда не срывался

и не игрался ломиком,

Евреи вон! Втянуть животы!

С иохимбином – к массовой резне!

Ура национальному классовому оплоту

От скал к морю и до гроба

Всем – равное

Будешь первым трупом!

Что за крики!

И тю-тю

Раз два три

Вжжжик

мне повдоль горба

вдоль горба

Беролины

кучччч по шаткому канату

«Большая Баллина»,

Валяешься в траве

Берлин плюет на тебя сверху

Скамейка из дерна Скамейка из дерна Скамейка из дерна 170.

Но как Ханна Хёх, тихоня из городка Гота, примерная ученица Орлика 171, угодила в горластое берлинское движение дада? В первых мероприятиях дада она почти не принимала участия, если не считать ее коллажи. Ее голосок всё равно утонул бы в бушующем шуме, производимом ее товарищами‑мужчинами. Но в роли хозяйки вечеров в мастерской Хаусмана она была незаменима – как за счет яркого контраста ее монастырской грации с претензией ее мастера на ранг тяжеловеса, так и за счет бутербродов с пивом и кофе, которые она, несмотря на стесненность в деньгах, умела как-то наколдовать. В такие вечера позволено было и ей возвысить свой хотя и маленький, но очень точный голос и, если Хаусман прокламировал антиискусство, грудью вставать за искусство и за Ханну Хёх. Дельная девушка!

Ее коллажи были иногда политическими (ведь мы были в окопах), иногда документальными (она наклеивала всех берлинских дадаистов и друзей в красноречивых позах на огромный лист, который сейчас находится в берлинском музее Далем), иногда лирическими (словно маленькой девочки, какой она и была). На выставках и докладах она неизменно присутствовала и придавала своему маленькому голоску вес за счет серьезности характера (см. илл. 61).

Позднее – после весьма дружественных отношений со Швиттерсом – ей пришлось, как и всем подругам этого великого человека, изменить имя. Он одарил ее довеском к имени Ханна, прицепив в конце букву Х, чтобы имя «одинаково читалось что спереди, что сзади». Отныне она звалась Hannah.

Но дружить со Швиттерсом было не так легко, Ханна описала это в каталоге дада-выставки, Дюссельдорф, 1958, со свойственной ей очаровательной сухостью.

1920–1923. Дада побеждает!

Публицистической кульминацией и климаксом берлинского движения дада стала «Первая международная ярмарка дада» в антикварном магазине доктора Отто Бурхарда, «Финанс-дада», в Берлине в 1920 г., в которой принимали участие все берлинские дадаисты – правые, левые и умеренные. Тон ярмарки задавали провоцирующие политические произведения, выражающие ненависть к авторитетам, «которые завели нас так далеко» (см. илл. 58, 59).

С потолка свисало чучело немецкого офицера с головой свиньи и плакатом: «Повешен революцией». Анти, которое выпячивалось на первый план, здесь было, судя по всему, направлено не столько против искусства, сколько против «господствующего общества». Эти политически-полемические документы и демонстрации исходили от Гросса, Хартфилда, Хаусмана, Ханны Хёх и Отто Дикса 172, который лишь однажды поучаствовал в этой выставке как дадаист!

Берлинцам эта ярмарка как раз и запомнилась жуткими сценами войны и революции Дикса и Гросса вкупе с политическими провокациями.

Если Хаусман и Хюльзенбек постоянно задирали друг друга, то с Францем Юнгом – небезопасным и высокоодаренным, к нашей глубокой скорби, недавно умершим, – у Хаусмана сложились примечательные отношения: холодные и полные висельного юмора. Еще в 1913 г. Юнг издал в «библиотеке этерниста» издательства «Ди Акцион» маленькую, но примечательную «Книгу простофили» – анархистски злую, трудночитаемую книгу. Но она была очень увлекательной и показала истинного анархиста в становлении. Юнг, однако, прославился не участием в дада и не «Книгой простофили», а привлек к себе всеобщее внимание немецкой публики в 1923 г., когда будучи пассажирами грузового судна на Балтийском море, они с другом захватили корабль и принудили капитана плыть в порт Петербурга 173. Там он подарил судно вместе с грузом советским властям! Те, правда, не приняли дар морского пирата и отослали судно назад, но Юнг за этот самоотверженный поступок еще долго чествовался Советами, пока его анархистская натура не проявила себя и там – тогда его отправили назад в Германию.

Юнг, Хаусман и Баадер являлись чем-то вроде морального или, вернее сказать, аморального ядра в берлинском дада, нигилистическим центром, который не терзался никакими муками совести. Гастроль Юнга в дада была короткой. Он быстро обратился к политическим акциям. Позднее, во время инфляции, он издавал в Берлине информационный бюллетень финансовых трансакций, биржевых спекуляций и т. п., к которым этот чрезвычайно умный человек – наряду со всеми другими талантами – обладал особой склонностью. Несмотря на эту способность, сам он постоянно оставался беден как церковная мышка.

Я снова встретил его спустя 40 лет, в 1960 г., на открытии выставки Хаусмана в Париже. У него был всё тот же хриплый голос, всё тот же очаровательно-острый юмор. Но поскольку громкоговоритель в тесном помещении непрерывно воспроизводил фонетические стихи Хаусмана, мы условились встретиться с ним в его отеле «Дю Драгон». При этом выяснилось, что в Берлине я с ним почти не разговаривал – пожалуй, из боязни сварливого тона, который был тогда в моде. Как я теперь сожалею об этом! Ибо это был неповторимый человек, печальный