Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

Всё это никак не мешало Куртхену. Он лишь переключил свой тренированный и необыкновенный голос на максимальную громкость, которая перекрыла бурю смеха так, что этот смех стал чуть ли не аккомпанементом к «Прасонате». Вокруг него бушевало море, в поединке с которым Демосфен за две тысячи лет до того пробовал силу своего голоса. С той же быстротой, с какой ураган разразился, он снова утих. Швиттерс без помех дочитал свою «Прасонату» до конца. Результат был фантастический. Те же самые генералы, те же богатые дамы, которые перед этим хохотали до слез, подходили теперь к Швиттерсу, опять же со слезами на глазах, чтобы выразить ему свое восхищение, свою благодарность, чуть ли не заикаясь от восторга. В них приоткрылось то, чего они никак не могли ожидать: огромная радость.

Его юмор и шутки были просто частью свободы, которой он обладал как человек и деятель искусства. И при этом он был настоящим обывателем, скорее скаредным, чем щедрым, владельцем дома, этажи которого он сдавал внаем, ежемесячно собирая арендную плату. Он умел считать. Он ездил только 4-м классом и постоянно таскал с собой две тяжелые папки (одна висела на груди, вторая на спине), полные коллажей (и картон всех размеров для будущих коллажей, которые он намеревался делать, видимо, в дороге). Куда бы он ни шел и где бы ни находился, он продавал коллажи, которые выуживал из этих огромных папок, по 20 марок за штуку. От услуг носильщиков он отказывался.

Он всегда казался мне слетевшим с катушек – из-за его магических манипуляций, которые, однако, всегда оставались продуктивными. Эта постоянная его неугомонность была тревожной, но лишь для других, его самого она никогда не утомляла… так что, в конце концов, люди привыкали и к ней, и к нему, и им всё это уже не казалось подозрительным.

Его подход к рекламе был таким же толковым, как и другие его деловые качества. Когда в начале 20-х годов он приходил во Фриденау ко мне в мастерскую, венчавшую пяти-этажный очень мелкобуржуазный дом, где я из-за ночных бдений и подозрительных посетителей был крайне нелюбим, он лепил на красивые витражи лестничной клетки – с изображением святого Георгия, Непомука или какой-нибудь королевы – листовки с рекламой «Анна Блюме» или «Вступайте в дада». Клей, который он использовал (жидкое стекло), с витражей не смывался, что, в соединении со многими другими моими проступками, привело к моему окончательному изгнанию оттуда.

На картинах он указывал не только товарный знак «Мерц», но иногда и свое гражданское имя с адресом (см. илл. 68, 72). Что приносило в его дом не только грубые письма, но иной раз и какие-нибудь нечистоты.

В безудержной прямоте он сходился с ван Дусбургом, с которым они устроили культурную дада-поездку по Голландии. Дус, однажды отведавший дада, взялся за него основательно. Со своей женой – пианисткой Нелли, игравшей модернистскую музыку – и со Швиттерсом – он осуществил неповторимое дада-турне по Голландии, в котором Дусбург ораторствовал, провозглашая дух дада. Эти его декларации иногда прерывались натурально подделанным собачим лаем из зала. Когда публика вознамерилась вышвырнуть лающего рослого господина, он был представлен со сцены как Курт Швиттерс. Его не вышвырнули, и отныне он занимал место на сцене, чтобы помимо лая производить и другие звуки – например, читать более или менее натуралистичные стихотворения – такие, как «Анна Блюме» или великолепная «Революция в Ревоне 185».

Эта демонстрация, вырывающая публику из ее уютного покоя, не знала промаха, и публика неизменно выступала в качестве соучастника, не подозревая, что всё так и было задумано. Так Дусбург, взявший себе как дадаист имя Бонсет, ввел дадаизм в Голландию.

Издания Курта Швиттерса в его оформлении.

Слева: обложка сб. стихов «Анна Блюме» (1919).

В центре: обложка первого номера ж. «Мерц» (1923) с репортажем о Дада Мерц туре по Голландии. Справа: афиша «Анти-Дада-Мерц» тура, прошедшего в Праге 6 и 7 сентября 1921 г.

Всякий, кто знает эту страну в ее фламандской специфике – эти ровные поля мяса на обеденной тарелке, выпиваемое бутылками Oudeklaare и Jongeklaare, несравненно вкусная селедка матье, грубые розыгрыши (однажды, выманив меня в подштанниках из комнаты отеля, два рослых директора из компании «Филипс» привели меня на ужин с дамами в мою честь), женщины легкого поведения, попарно выставленные в витринах и дразнящие клиентов, все эти Йордансы, Рубенсы, Брейгели и т. д., – тот поймет, что в сочных Нидерландах дада должно было обзавестись родственно-сочной нотой.

Швиттерс так часто разъезжал с докладами и продажами, что непонятно, когда он успел так много сделать в Ганновере. С Хаусманом он был в Лейпциге и Праге, с Дусбургом в Голландии, в Швейцарии, во Франции. Повсюду он обезоруживал публику, явившуюся на дадаистский праздник убоя свиней, своей непоколебимой силой убеждения и непосредственностью. Он функционировал с такой находчивостью, которую я встречал разве что у Арпа, но совсем в другой, более мягкой форме.

Так, однажды он решил, что хочет познакомиться с Георгом Гроссом. Но Георг Гросс был очень брюзглив, ненависть в его картинах так и лезла изо всех щелей. Но Швиттерс не ведал преград. Он хотел познакомиться с Гроссом, и Меринг привел его к Гроссу. Швиттерс позвонил в дверь, Гросс открыл. «Добрый день, господин Гросс. Мое имя Швиттерс». – «Я не Гросс», – ответил тот и захлопнул дверь. Ничего не поделаешь! Пошли по лестнице вниз. Внезапно Швиттерс останавливается и говорит: «Один момент». Опять поднимается по лестнице, еще раз звонит в дверь. Гросс, в ярости из-за настойчивого трезвона, снова открывает дверь, но не успевает ничего сказать, как Швиттерс заявляет: «А ведь я никакой не Швиттерс». И снова пошел вниз по лестнице. Финиш. Больше они никогда не встречались.

Несмотря на его непрерывную активность, он всё же точно знал, что делает. За кажущейся безграничной случайностью и непланомерностью его действий, за спонтанностью его решений работала трезвая, дисциплинированная голова.

Курт Швиттерс. Часть партитуры «Прасонаты». 1924–1925

(разворот ж. «Мерц». № 24. 1932)

Каждое слово- и формо-образование было выстроено. Числовые стихи, эссе, эпосы (как его «Прасоната») были прямо-таки классическими и почти математическими по форме. Чуть ли не всеми своими произведениями он доказывал, как сильна классическая форма еще и сегодня; она была в состоянии вместить в себя неподходящие содержания такой резкости, о каких Лессинг или Гёте и не мечтали.

Критик искусства

Он