Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

сопротивление художественным и моральным законам дает нам лишь мимолетное удовлетворение. Мы вполне отдаем себе отчет в том, что во всём остальном свободно властвует персональная сила воображения – и что она в большей степени „дада“, чем само движение».

Pièce fausse

Du vers en cristal de Bohème

Du vers en cris

Du vers en cris

Du vers en

En cristal

Du vers en cristal de Bohème

Bohème

Bohème

(Андре Бретон) 222

Во всех случаях дада показывало когти парижской общественности и трепало нервы публике. Третье мероприятие состоялось в Народном университете в клубе «Фобур», куда дадаистов пригласил Лео Польди 223, чтобы «публично подискутировать» о дада и его стремлениях.

Жорж Рибмон-Дессень. Автограф стихотворения «Хороший для». Ок. 1920

Луи Арагон. Автограф стихотворения «Мысль». Ок. 1920

Гийом Аполлинер. Каллиграмма «Часы завтрашнего дня». 1917

Это народное высшее учебное заведение было одним из старейших либеральных институций, и организаторы готовы были представить модернистские идеи тамошней публике, главным образом рабочим. В отличие от «Первой литературной пятницы», мероприятие протекало в явно более цивилизованных рамках. Пусть дадаистский стиль Тцара на сей раз был несколько приглушен своего рода уважением к рабочим, так что провокаций вначале удалось избежать. Тем самым дада проявилось здесь – как и в Берлине – как вид антибуржуазного движения, имеющего определенное чувство солидарности с рабочим классом.

Однако Рибмон-Дессень подчеркивает: «Необходимо было дать им понять, что мы против культуры в ее нынешнем виде и что мы не только бунтуем против буржуазного порядка, а в первую очередь против всякого порядка, всякой иерархии, против всякого поклонения, кто бы ни был идолом».

Но такие высказывания в ходе мероприятия становились всё более отвлеченными. Публика с очевидным трудом усваивала утверждения, что Наполеон, Кант, Сезанн, Маркс и Ленин – одного поля ягоды и подлежат вышвыриванию на свалку истории. «В итоге дадаисты не убедили рабочих», – вынужден был признаться Рибмон-Дессень. И это не удивительно, поскольку основной упор движение делало на анархию Пикабиа. (Общественно-программная сторона против анархии была возобновлена и методически прорабатывалась только в сюрреализме).

Журналы от А до Z

К этому времени в свет вышло несколько номеров журнала «391». Пикабиа привнес в свои публикации еще несколько агрессивных нот (см. илл. 86), издав в промежутке между номерами 11 и 12 журнала «391» журнал «Каннибал» (между мартом и июлем 1920 г.). Новые журналы появлялись так же быстро, как и исчезали. Поль Дерме, «картезианский дадаист», как он себя называл, издавал “Z”… который вышел всего однажды. Элюар издавал «Проверб», журнал, вращающийся вокруг вопросов самого языка: тайны слов, мистерии грамматики, фраз, которые переворачиваются, антифраз, которые не противоречат себе, синтаксиса: его смысла и несмысла.

«О уста человека, взыскующего нового языка – языка, которому никакая грамматика не могла бы ничего предписать!»

«Проверб» исследует слова и фразы, письменные и разговорные языки, проблемы формы и содержания, которыми занимались такие поэты авангарда, как Швиттерс и Хаусман, как Балль, Арп и Хюльзенбек. Но Элюар обладал преимуществом (и важностью), будучи частью давней традиции, которая длилась свыше ста лет – от Бодлера, через Гюисманса до Аполлинера, – все они занимались смыслом языка.

Журналы и манифесты дада парижского периода

«Фразы, изречения, загадки, формулы для рекламы и анонсов, словесные галлюцинации, составленные по принципу демонтажа – вот что такое “Proverbe“» (Жорж Юнье).

Тцара отпечатал шапку бланка для письма и разноцветные клеющиеся бумажки с лозунгами дада. Не рекламные, как «Анна Блюме» или «Вступайте в дада!», которые Швиттерс наклеивал на всё, что попадало ему под руку, а “à la Parisienne”: «Удовольствия краснопузых в шарашках без-мозглых», нарисованное Тристаном Тцара и т. д.

«Сан Парей» публиковала, помимо переиздания стихов Арагона, также “Les Animaux et leurs homes” (Животные и их люди) Элюара, “Les champs magnétiques” (Магнитные поля) Бретона и Супо, тцаровский “Calendrier du cœur abstrait” 224 с гравюрами на дереве Арпа, а также “Unique eunuque” (Уникальный евнух) и “Jésus Christ Rastaquouère” (Иисус Христос авантюрист) Пикабиа. Все эти публикации теперь стали классикой французского дада. Они представляют собой кульминацию литературного процесса 1920 г.

Профили

Я очень хорошо могу себе представить, что Андре Бретон, с которым я познакомился только в 20-е годы как с абсолютным лидером сюрреалистов, был удивительной личностью еще во времена дада. Игра дада против авторитетов никак на нем не отразилась. Как не отразился и юмор! Он был принципом, для открытия человеческих сторон которого требовался особый компас, которым я не располагал. Я час-то видел его позднее в тридцатые годы в «Кафе дё Маго», где я встречался с Танги, в последний раз незадолго перед войной, когда Бретон пришел по бульвару Сен-Жермен уже с фиолетовым воротником военного врача на мундире. Потом я встречал его несколько раз в Нью-Йорке, в доме Макса Эрнста и Пегги Гуггенхайм на Ист-Ривер, или на выставке Танги, или у него самого в его квартире-мастерской в «Вилледж». Но он всегда был гора, а я – мышка. Его черный юмор – единственный, какой я за ним замечал, – всегда был приговором, окончательно приводимым в исполнение одним его проницательном взглядом. Поскольку я никогда не стоял у него поперек дороги, я знаю его только с самой вежливой стороны, не предполагавшей особой близости и бесед о чём-нибудь существенном. Но я и сам держался на безопасном расстоянии, остерегаясь запутаться в силках его сюрреализма. Как ни восхищался я его «Надей», даже любил ее, я не решался ступить в тот магический круг, где правилом были постоянные битвы сюр- и субреализмов, воцерковления и отлучения от церкви, поклонения и предания проклятию. Недавно я видел его в Париже, он проходил мимо «Кафе Флор» своей примечательной пружиняще-танцующей походкой (которая напоминала мне походку Хюльзенбека), одинокий, как еще не отлитый в бронзе монумент.

Луи Арагона я встречал лишь несколько раз около 1931 г. и имею о нем самые смутные, но и самые приятные воспоминания, – так вспоминаешь разве что летние каникулы, проведенные с родителями на Балтийском море. Благодаря его книгам я поддерживал с ним своего рода анонимный контакт и сохранил такой образ выдающегося поэта и писателя, который и в отсутствие личных с ним встреч обладал приятной, живой аурой.

С Филиппом Супо 225 у меня, напротив, были частые контакты, а переписку