Единственная для офицера - Женя Громова

Только не Даня. Заберите что угодно, только не его. Только не мою семью.

К больнице я подлетела бледная, растрёпанная. Влетела в приёмное, метнулась к окошку.

— Даня! Данил. Корсаков. Семь лет! Какая операционная?

— Как это “семь лет”? — спросила меня хмурая охранница.

— Всмысле?

— У нас детей не оперируют. Пациенты с восемнадцати лет только.

— Как? — у меня аж в глазах помутнело. — Не туда приехала? Но она сказала между Подгоркой и Октябрьским… Тут ещё больница есть?

— Нет, одни мы здесь, — женщина вышла из своей будки. — Вы не переживайте. Кто сказал-то?

А я же и не знаю толком…

— Парень какой-то… Павел!

— Павлик? — вахтёрша закатила глаза. — Ну всё ясно. Этот наболтает. Интерн наш, катастрофа ходячая.

— Северов трубку не брал…

— Северов? Так вы бы сразу так и сказали. В операционной он.

Значит, это он с моим сыном в аварию попал.

— Что с ним?

— Так оперирует, не сам же на столе.

Я застыла.

— Что?

— Хирург он, Северов-то. Военный врач.

Я сглотнула.

— Ничего не понимаю…

Женщина покачала головой.

Слова доходили медленно, будто сквозь вату.

Северов не ранен.

Северов — хирург.

А Даня?

С Даней тоже всё в порядке? Северов его просто на работу взял с собой?

— Второй этаж, — вахтёрша махнула рукой. — Отделение хирургии. Веру Николаевну спросите. Где Северов, там и Соколова. И наоборот.

Усмехнулась она.

Я кивнула и рванула на второй этаж, перепрыгивая ступени.

Надо уже точно убедиться, что всё в порядке.

Толкнула дверь отделения — и замерла.

Потому что то, что я увидела, никак не вязалось с катастрофой, которую я рисовала себе всю дорогу.

Даня сидел на кушетке в коридоре. Живой. Целый. Абсолютно, вопиюще счастливый.

На голове — настоящая хирургическая шапочка, съехавшая на один глаз. В руках — большой шприц без иглы, которым он сосредоточенно “лечил” плюшевого зайца, разложенного на пелёнке. Рядом, на стуле, недоеденный стакан желе.

Над сыном склонились двое.

Женщина — невысокая, в хирургическом костюме, с усталым, но живым лицом — что-то серьёзно втолковывала Дане, тыча пальцем в лапу несчастного зайца:

— …а вот теперь узелок. Аккуратно. Хирург никогда не спешит.

Мой сын кивал с видом маститого профессора.

А за её спиной, привалившись к стене и скрестив руки на широкой груди, стоял огромный мужчина. Тоже в хирургичке — только сидела она на этих плечах как военная форма. Шрам на шее, тяжёлый взгляд, каменное лицо. Узнала я это лицо с фотографии Захара. Северов это. Живой и здоровый.

Он молча наблюдал за операцией на плюшевом пациенте — и уголок его губ едва заметно подрагивал.

— МАМА! — заорал Даня, увидев меня, подскочил и уронил зайца. — Мам, смотри, я хирург! Меня тётя Вера научила зашивать ранения! А дядя Лёша сказал, что у меня рука твёрдая, как у бати!

Батя…

Научили мне сына словечкам.

Я как-то обречённо подхватила его на руки.

— Вам плохо? — спросила меня женщина, видимо, та самая Вера Соколова. — Голова? Сердце?

— Теперь хорошо, — ответила я. — Это вам сейчас будет плохо.

Я повернулась к Северову.

— Вы почему трубку не берёте?! Я на оба номера звонила. Мне какой-то Павлик ответил, что Даня в хирургическом отделении, а Северов на операции. Вы представляете, что я успела себе напридумывать, пока сюда ехала?

Северов помолчал. Обдумал. И — я готова была поклясться — где-то в глубине его каменного лица мелькнуло что-то похожее на понимание собственного косяка.

— Принято, — сказал он наконец. — Впредь буду формулировать точнее.

“Принято”.

Я чуть не расхохоталась сквозь остатки паники. Они с Захаром точно из одного инкубатора. Два сухаря.

— Ох, представляю, как вы перепугались, — Вера подошла ближе. — Живой ваш богатырь, целёхонький. Вон, второй час мне зайцев оперирует. Вы дышите. Кофе хотите?

— Я подумала, они в аварию попали… — я всхлипнула.

Мужчина в хирургичке молча шагнул ко мне и протянул руку. Огромную, надёжную.

— Северов, — коротко представился он. — Захар просил приглядеть за вами.

— Приглядели уже, — нервно ответила я.

— На вашем месте я бы тоже рвал и метал. Виноват. В операционную телефоны не берём, а сегодня такой случай был, что пришлось нам обоим поучаствовать.

Они с Верой посмотрели друг на друга.

И вот от этого простого, без оправданий, «виноват» — вся моя злость как-то сразу сдулась.

Я перевела дыхание. Посмотрела на Даню — счастливого, в съехавшей шапочке, с зайцем под мышкой. На эту усталую женщину, которая только с операции, а вместо отдыха учила чужого ребёнка оперировать зайца.

— Простите, — выдохнула я. — Я накинулась… Спасибо. Правда. Обоим вам. Спасибо, что из садика Даню забрали, я допоздна в зале.

— Танцы, да? Захар говорил.

— Ага, приходите, у нас класс бачаты есть для пар.

Вера вспыхнула.

— Мы не… — ответила она.

— Придём, — одновременно с ней сказал Северов.

— Он у вас золото, а не ребёнок. Я, если честно, сама зависла. У меня операции одна за другой, а он тут сидит серьёзный такой, инструменты называет правильно. Я и подумала — дай хирурга воспитаю, раз материал хороший.

— У вас есть дети? — спросила я, уже улыбаясь.

— Нет ещё, — как-то натянуто ответила Вера.

Я поняла, что ненароком задела за живое.

— Значит, ещё всё впереди, — сказала я мягко и перевела тему, пока не наступила на больное сильнее. — А Данька к вам, я смотрю, прикипел намертво. Теперь замучает “Хочу к тете Вере”.

Вера благодарно улыбнулась.

— От Захара есть вести? — спросил Северов, видимо меняя тему.

Только вот он неправильную выбрал.

Я покачала головой.

— Плохие новости летят быстро, — вдруг сказал Северов. — Так что всё нормально. Молчит, значит, работает.

Странным образом от этого сухого объяснения мне стало легче.

Я кивнула.

— Я буду Даню забирать из садика, — пообещал Северов. — Пока Захар не вернётся. Вы больше не волнуйтесь, он у нас всегда под присмотром, а с Павликом мы его больше не оставим.

Даня тем временем уже совал зайца обратно тёте Вере:

— А теперь давай ему аппендицит вырежем!

— Аппендицит подождёт, боец, — Северов забрал у него зайца и вручил вместо этого куртку. В его