Единственная для офицера - Женя Громова

Я отпил воды. Поставил стакан. Заговорил ровно, негромко.

— Дом хороший, — сказал я. — Правда. И собака — дело нужное, ребёнку собака всегда в радость.

Тесть чуть расслабился. Решил небось, что я сдаюсь.

— Только мы это не обсуждали, — продолжил я тем же тоном.

Тишина упала такая, что стало слышно, как тикают часы в гостиной.

Тесть медленно потемнел.

— Захар, — процедил он. — Утром вчера всё обсудили, я думал, ты принял правильное решение. А если сомневаешься, к чему при ребёнке-то…

— Я не закончил. — Голос я не поднял, но он осёкся. Этот тон у меня работает безотказно — замолкают и те, кто старше, и те, кто богаче. — Я бы очень не хотел, чтобы Алиса и Даня уезжали. У меня здесь служба. Здесь моя жизнь. И здесь я могу их защитить. А там — нет.

— А родной отец на что? — усмехнулся тесть.

— При всём уважении, вы уже своё отзащищали.

Я повернулся к Алисе.

Она смотрела на меня — огромными глазами, в которых мешалось всё разом: тревога, благодарность и закипающая где-то на дне злость.

— Но решать не мне, Лиса, — сказал я тихо. — И не ему. — Я качнул головой в сторону тестя, не глядя на него. — Решаешь ты. Захочешь к родителям — переедешь, я держать не стану. Захочешь остаться — останемся, и никакой фундамент этого не отменит.

И всё.

Я положил это перед ней. При всех. Не продавил, не приказал, не разыграл спектакль — просто отдал ей выбор и отступил на шаг.

В отличие от человека во главе стола. Который за неё уже всё решил. Фундамент залил, собаку купил, школу выбрал — и не спросил. Ничего не спросил.

Алиса медленно повернула голову.

Посмотрела на отца.

И по тому, как она выпрямилась, как сжались её губы в тонкую линию, как побелели костяшки на стиснутом кулаке, я понял: сейчас рванёт.

Глава 45. Алиса

Глава 45. Алиса

Я сидела между двух мужчин — с одной стороны отец, с другой Захар — и думала.

Жизненный путь человека абсолютно понятен: детский сад, школа, вуз, работа, семья. Что тут непонятного?!

Но вот у меня всё как-то сразу пошло неправильно.

Сначала в мою жизнь вмешались танцы. Я влюбилась в них. Потонула в них. Я их обожала. Сейчас я стараюсь не вспоминать, чтобы не травить себе душу, но я жила паркетом, соревнованиями, мастер классами. Собственно, поэтому я и работаю учителем танцев, а не продавцом в магазине. И эти мои танцы в классический жизненный сценарий ну никак не вписывались. Это же и не работа, как таковая, и не обучение. Это… призвание.

Потом в мою жизнь вмешался отец. Он решил выдать меня замуж за Архонтова. Не надо и вспоминать, что я не покорилась.

Потом случилась любовь. С Захаром она тоже случилась. Мы этого не планировали, не ждали, не хотели. Но любви не покориться нельзя.

А потом случилась жизнь.

Жестокая, без репетиций и вторых попыток.

Жизнь, где нужно было принимать решения и нести за них ответственность. И за Даню нести ответственность.

Вот тут-то я резко и повзрослела.

За следующие восемь лет я твёрдо усвоила одно: рассчитывать можно только на себя. Я сама. Всегда сама.

И оказалось, в этом тоже мало хорошего.

Отец сидел по одну руку от меня, Захар — по другую. И разница между ними вдруг проступила так ясно, что стало больно.

Отец снова отобрал у меня право что-либо решать. Он сделал всё сам — фундамент залил, школу подобрал, собаку запланировал. Как всегда решал за меня. Как решал, за кого мне выходить замуж. Как решил, не поддерживать меня в трудную минуту.

А Захар — впервые за всю мою жизнь — предложил эту ответственность разделить. Не отобрать. Не взвалить обратно на меня одну. Разделить. Пополам.

И, кажется, именно в эту секунду я поняла, чего хочу.

Я медленно повернулась к отцу.

— Пап. Когда ты залил этот фундамент?

Отец чуть растерялся. Он должно быть готовился к слезам благодарности или просто к дочкиному “ой, папочка, спасибо” — да в сущности к чему угодно, только не к моему абсолютно безэмоциональному вопросу.

— Алисонька, мы же с матерью для вас стараемся…

— Когда, пап?

— На прошлой неделе. — Он расправил плечи. — А чего тянуть? Хорошее дело быстро делается.

— На прошлой неделе, — повторила я. — А когда ты собирался спросить, хочу ли я этого?

— А чего тут спрашивать? — Он развёл руками с таким искренним, добродушным недоумением. — Ты моя дочь. Данька — мой внук. Где вам ещё быть, как не рядом с семьёй?

— Рядом с семьёй, — тихо сказала я.

Мама замерла. Даня притих, переводя взгляд с меня на деда.

— Пап. — Я аккуратно положила вилку рядом с тарелкой. — Восемь лет назад я стояла на пороге твоего дома. Беременная. С одной сумкой. И я позвонила тебе. Помнишь, что ты мне ответил?

— Алиса. — Отец потемнел. — Не сейчас.

— Ты сказал, что я опозорила семью. Что мне лучше не возвращаться. — Голос у меня был ровный, и это пугало даже меня. — Я работала на трёх-четырёх работах, чтобы Даня ел нормально, а не жил на макаронах. А ты за всё это время ни разу не позвонил узнать, живы ли мы.

У мамы задрожали губы.

— Я знал, что вы живы, — грубо отрезал папа.

— А теперь, — я не давала себе остановиться, — когда я сама встала на ноги, когда сама всё вытащила на своём горбу, когда рядом появился человек, который меня не бросит, вот теперь ты не спрашивая строишь дом. Теперь я тебе вдруг нужна. Теперь — семья.

— Алиса! — Отец хлопнул ладонью по столу.

— В руках себя держите, — резко напомнил о себе Захар, поймав на себе гневный взгляд моего отца.

— Вот что я думаю, пап, — сказала я. — Тебе наследник нужен. Чтобы было кому оставить твои заводы. Я-то бракованная получилась — сбежала, родила без мужа, опозорила фамилию. А Даня маленький ещё. Чистый. Из него по твоему мнению ещё можно вылепить настоящего Корсакова. Правильно я говорю?

Отец молчал.

И в этом молчании был весь ответ.