Единственная для офицера - Женя Громова

Вот же. Читает меня как открытую книгу.

— Захар.

— М.

Я приподнялась на локте, посмотрела на него в полумраке. Жёсткое лицо, ссадина на виске уже подсохла, в серых глазах — спокойствие, которого у меня не было и в помине.

— А если ты опять исчезнешь?

Сказала — и сама испугалась. Вырвалось. То, что я гоняла из головы весь вечер, всю эту ночь, — вылезло наружу само.

Захар не ответил сразу. Не стал говорить”не исчезну”, не стал обижаться, что я вообще такое допускаю.

Он просто смотрел на меня. Долго.

— Я военный, Лиса, — сказал он наконец, ровно. — Врать тебе не буду. Я уезжаю и не всегда смогу сказать куда и насколько.

У меня внутри всё опустилось.

— Но, — он поймал мою руку, поднёс к губам, прижался к косточкам пальцев губами, — есть разница между “уехал на службу” и “исчез”. Никто и никогда больше не встанет между нами. Слышишь?

Я молчала.

— Я буду уезжать, — продолжал он тихо. — Но я всегда буду возвращаться. К тебе. К пацану. Вы теперь моя точка сбора. Понимаешь, что это значит для меня — точка сбора?

— Нет.

— Это место, куда ты идёшь, что бы ни случилось. Даже если всё горит. Даже если связи нет и приказа нет. Ты идёшь туда, потому что там — свои. — Он сжал мою руку. — Ты и Даня — мои свои. Я всегда буду идти к вам.

Я смотрела на него и чувствовала, как на глаза опять — в который раз за этот месяц — наворачиваются предательские слёзы.

Господи, да что же это такое. Восемь лет каменная, а с ним — как дырявое ведро.

— Опять реву, — пожаловалась я, шмыгнув носом.

— Реви, — спокойно сказал он. — Реви, смейся, кричи. Я всё заберу.

— Невыносимый ты человек, Корсаков.

— Знаю. — Он притянул меня обратно, уложил щекой себе на грудь. — Спи, Лиса. Поздно.

Я устроилась поудобнее. Бум. Бум. Бум — снова это сердце его под ухом.

И почти уже провалилась в сон, тёплый и густой, когда внутри всё-таки кольнуло — тихо, на самом краю сознания.

Завтра к родителям.

Я не хотела туда ехать. Не знала почему — просто что-то внутри сжималось при одной мысли. Папа с его «деловым предложением» к Захару. Это его лицо, когда я сказала, что вышла замуж. Эти их с мамой переглядки.

Что-то было не так. Я чувствовала это всем нутром, тем самым, что восемь лет помогало мне выживать и вовремя срываться с места.

Но Захар дышал ровно и глубоко подо мной, рука тяжело и надёжно лежала на моей спине, и я решила — завтра.

Всё завтра.

* * *

Проснулась я от того, что в комнате было светло.

Пошарила руками.

И сердце ёкнуло раньше, чем включилась голова: одна. Опять одна. Он всё-таки исчез.

Я рывком села, хватая ртом воздух, прижимая к груди одеяло.

И тут снизу донеслось.

Грохот. Звон посуды. И голоса.

Один — звонкий, захлёбывающийся, мой родной.

Второй — низкий, ровный, с хрипотцой.

Я замерла, прислушиваясь, и сердце, только что сошедшее с рельсов, встало на место.

Надела бельё, натянула футболку Захара, которая уверенно прикрывала мне бёдра, и босиком, тихо спустилась по лестнице.

Даня сидел на высоком барном стуле, болтая ногами, и говорил, говорил, говорил — без остановки, размахивая вилкой, как дирижёр. Про динозавров. Про то, что спинозавр на самом деле плавал, а не как все думают. Про то, что у тираннозавра лапки маленькие, но это не значит, что он слабый, это значит, что у него зато челюсти ого-го. Про Коляна с мотобазы. Про то, что хочет красный мотоцикл, нет, лучше чёрный, нет, всё-таки красный.

А Захар стоял у плиты.

Огромный, в одних спортивных штанах, босой, с лопаткой в руке, переворачивал что-то на сковороде — кажется, оладьи.

Афигеть у него мышцы! Я как-то ночью и не поняла на ощупь…

— Мам! — Даня заметил меня и замахал вилкой. — Мам, мы оладьи делаем! Захар делает! Они немножко горелые, но он говорит, что горелые — это закалённые, как солдаты!

Захар обернулся.

И посмотрел на меня — в его футболке, растрёпанную, со следами слёз, смеха и сна на лице, — так, будто я была самым красивым, что он видел за всю свою жизнь, полную вещей, которые красивыми точно не были.

— Доброе утро, — сказал он. — Садись. Завтрак.

И я поняла, что вот это — и есть моя точка сбора.

Та, к которой я теперь всегда буду мысленно возвращаться.

Даня тут же сполз со стула и убежал в комнату — досматривать мультики до того, как взрослые скажут выключать.

Мы остались вдвоём.

Захар сел напротив, обхватил кружку своими огромными, загрубевшими ладонями и посмотрел на меня поверх неё. В его серых глазах, обычно ледяных и собранных, сейчас плескалось какое-то совершенно непривычное, мягкое тепло.

— Выспалась? — спросил он, и голос его прозвучал тихо, с той самой утренней хрипотцой, от которой у меня по коже побежали глупые, сладкие мурашки.

Я покачала головой, пряча лицо за чашкой с чаем и чувствуя, как горят щёки.

Он понимающе улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ:

— Всю жизнь бы так не высыпался.

В груди потеплело так сильно, что на мгновение показалось — всё у нас будет хорошо. Обязательно будет.

Никакие призраки прошлого, никакие чужие амбиции нас не достанут в этих четырёх стенах. У него же там замок на ручке, как он показывал — можно закрыться и снаружи никто-никто не достанет.

Я попыталась сдержать глупую, счастливую улыбку.

— Какие планы на день, майор?

— Быть с тобой, — Захар ответил сразу же, без секундного колебания. Поставил кружку на стол и накрыл мою ладонь своей — тяжёлой, горячей. — С вами обоими. Наверстать всё, что можно. И чего нельзя — тоже.

Я сглотнула вставший в горле ком.

— К родителям моим поедем? — озвучила я то, что мёртвым грузом лежало на сердце с самого момента пробуждения.

Захар на секунду замер.

— А можно не ехать? — хмуро поинтересовался он.

я не выдержала и тихонько хмыкнула.

— Неа, — вздохнула я, сокрушённо качнув головой.

Я посмотрела на наши сцепленные пальцы.

Захар молчал несколько секунд, изучая моё лицо,