Единственная для офицера - Женя Громова

Я целовал её всю — и не пропускал ничего. Ни одной точки, ни одного изгиба.

Там, где с другой не решился бы — её ласкал без оглядки.

Где другая зажалась бы — Алиса подавалась мне навстречу.

Её запах сводил меня с ума — не духи, а она сама, тёплая, живая, настоящая, сладкая, острая, нужная.

Господи, как мне это было необходимо.

Я дышал ею, как воздухом после слишком затянувшегося нырка под воду.

На года затянувшегося.

— Захар…

Голос сорванный.

— Я здесь, Лиса.

А вкус ее. Бляя-я-я-ять. Это было то, чего мне не хватало все эти годы и чего я даже назвать себе не мог.

Не секс. Обычного траха в моей жизни было достаточно.

Её мне хватало. Целиком, без остатка, без брезгливости, без той вежливой дистанции, которую держат чужие люди.

Мы не были чужими.

Мы были — одно. Одно целое.

Резким, мощным толчком я подался вперёд и на мгновение замер, вклинившись в неё до упора. Ворвавшись.

Вот теперь — точно одно целое.

— Ты в порядке? — выдохнул ей в самые губы, чувствуя, как она под моим весом застыла, как задыхается от избытка эмоций, судорожно хватая ртом воздух. — Лиса? Смотри на меня.

— Не останавливайся, — простонала она, вцепившись мне в плечи, ногтями, до боли — и эта боль была лучшим, что я чувствовал за восемь лет.

Я и не собирался.

Качнулся назад и снова вошёл, чуть меняя угол. Она тонко, протяжно застонала. Тихо так. Сладко, пиздец!

— Еще, Захар. Еще.

И я дал ей то, что она хотела.

Брал так, как сам хотел — жадно, грубовато, на грани фола, без оглядки на правила.

И она не просто терпела это. Она этого хотела. Подавалась навстречу, требовала, подгоняла. Каждый раз, когда я думал ну сейчас “слишком”, сейчас напугаю, а ей будто только этого и не хватало.

Она оказывалась там же, где я. На том же градусе. На той же грани.

Полное совпадение.

Будто кто-то когда-то сделал нас по одной мерке, а потом раскидал по разным концам земли на восемь лет — просто чтобы проверить, найдём ли дорогу обратно.

Нашли.

— Моя, — рычал я ей в мокрую от пота шею, путаясь пальцами в разметавшихся волосах. — Слышишь меня? Моя. Только попробуй теперь сделать шаг назад. Привяжу к себе.

— Твоя… — выдыхала она, ловя губами мои поцелуи, и от этого покорного, честного “твоя” меня ломало сильнее, чем от всего остального, физического. — Твоя, Захар, твоя… всегда была твоя.

Четыре буквы и полный снос крыши.

Я чувствовал, как она подходит к краю — по дрожи, по сбившемуся дыханию, по тому, как впивались её пальцы в мои мышцы, как выгибалась, как замирала все чаще. И я держал себя из последних сил, на одном упрямстве, потому что хотел увидеть. Хотел почувствовать. Хотел, чтобы первой — она.

— Давай, Лиса. Со мной. Отпускай. Я тебя держу. Не упадёшь.

И она отпустила.

Вся. Целиком.

С тем самым криком, который я так мечтал услышать, — и этот крик утащил за собой и меня, в чёрную, горячую, оглушительную бездну, где не было ни… нихуя там не было кроме нас двоих.

Только она.

Только я.

И наше общее сумасшествие на дне.

Мы лежали, намертво переплетённые руками и ногами, тяжело, загнанно дыша. Сердца стучали в один сумасшедший такт.

И вдруг Алиса засмеялась тихонько.

Звук получился такой уютный, капризный и бесконечно родной, что я не выдержал и подхватил, утыкаясь носом в её влажный висок.

Я не знал, над чем именно она смеялась. Но мне тоже было чертовски, до покалывания в груди, смешно.

Словно эмоции через край перелились, и им требовалось облачиться во что-то.

И моя Лисичка выбрала смех. Самый счастливый звук на свете.

Глава 43. Алиса

Глава 43. Алиса

Потом мы долго лежали в темноте.

Я устроила голову на его широкой, всё ещё горячей груди. Слышала, как под моей щекой мерно и тяжело стучит его сердце. Моё собственное дыхание постепенно выравнивалось, успокаивалось, а вот у Захара — никак. Его грудь вздымалась, словно он никак не мог прийти в себя после этого сумасшедшего шторма.

Я смотрела в тёмный потолок, чувствуя, как по телу разливается глухая, блаженная слабость. И внутри впервые за долгие годы рождалось странное, пугающее своей силой осознание: мне больше не нужно быть сильной. Хотя бы сегодня. Хотя бы в этой постели.

Я осторожно шевельнулась, сильнее прижимаясь к его боку.

— Захар.

— М? — отозвался он.

— А ты правда сказал, что научишь Даню на мотоцикле?

Захар тихо, вибрирующе усмехнулся. Я прямо физически почувствовала эту его снисходительную ухмылку.

Ну да, смешно наверное.

Только что плавилась в его руках, кусала губы от восторга, а стоило немного прийти в себя — и я снова включила мать, которая думает о сыне.

— Правда, — негромко ответил он.

Я помолчала, перебирая пальцами жесткие волоски на его груди. Страх за Даньку всё ещё сидел где-то глубоко под кожей.

— Мы ещё поговорим об этом, — Захар мягко запустил пальцы в мои растрёпанные волосы, убирая влажные пряди за ухо. — Сначала на велике пусть научится шпарить.

Он крепче обнял меня, буквально вжимая в своё тело, и уткнулся губами в мою макушку, укутывая своим теплом.

Его рука лениво гладила меня по спине — вверх-вниз, по позвонкам, как будто пересчитывал. Я чувствовала каждую мозоль на его ладони. Шершавые, твёрдые.

Мне было хорошо.

Вот в чём беда.

Мне было так хорошо, как никогда не было. И именно поэтому внутри, под этой тёплой, тяжёлой негой, уже шевелился знакомый холодок. Страшно.

Когда никого нет — терять нечего, и это, как ни странно, спокойнее. Восемь лет я жила в этом спокойствии. Никого не подпускала, ни на кого не опиралась, всё сама, всё на своём горбу — зато никто не мог выбить из-под меня землю. Потому что земля была только моя.

А теперь?

Теперь я лежала на его груди, голая, размякшая, выпотрошенная до самого донышка, и понимала, что только что отдала ему всё. Не тело — тело это ладно. Власть отдала. Власть надо мной. Над тем, как мне будет больно, если он снова исчезнет.

— Я слышу, как ты думаешь, — раздалось над макушкой.

Я вздрогнула.

— Ничего я не думаю.

— Врёшь. — Его