Единственная для офицера - Женя Громова

Дед на “Майбахе”? Алиска?

Внутри всё сжалось от сожаления. Я научить должен был… а меня не было. Восемь лет меня не было. Всё то, что отец показывает сыну — как кататься на велике, как молоток держать, как ошибок не бояться, как падать и вставать — всё прошло мимо. Потому что отца не было рядом.

Я смотрел на его опущенную макушку, на эту съехавшую шапку, и внутри закипало что-то жгучее.

— Колян, — сказал я. — Дашь ключи? Я сам.

Колян хмыкнул, всё поняв без слов.

— Вон та трасса свободна.

Я присел на корточки перед пацаном.

— Данил. Смотри на меня.

Он поднял глаза. Настороженные.

— Все когда-то не умели. Я тоже. — Я кивнул на байк. — Поедешь со мной? Сначала на мотоцикле будешь учиться, а уж на велике.

Я подмигнул ему.

Он долго молчал. Смотрел на меня, на мотоцикл, снова на меня. Я видел, как в нём дерётся страх с желанием — и желание, кажется, побеждало.

— А мама разрешила бы? — спросил он тихо.

И вот тут я секунду колебался.

Потому что нет. Мама бы наверное не разрешила. Мама вообще не знает, что мы не дома едим котлеты, а стоим на мотобазе в девятом часу вечера.

Но пацан смотрел на меня снизу вверх — серьёзно, в упор, проверяя. И я понял: если совру сейчас — он почует. Он всё чует.

— Не знаю, — честно сказал я. — Может, и нет. Но я буду держать тебя крепко. Слово офицера. С тобой ничего не случится.

— А ты офицер?

— Ага.

Он обдумал это.

— Ладно, — сказал он наконец.

— Садись, — кивнул я.

Колян откуда-то из закрамов притащил детский шлем. Он был великоват Даньку, но я ничего опасного делать не собирался. Просто медленно проедем. Посадил пацана перед собой, руки ему поставил так, чтобы ему было удобно держаться. Он был мелкий, лёгкий, я чувствовал, как он напряжён весь — как струна.

— Держись. Вот сюда. Я сзади.

— А если упадём?

— Падать неприятно. Давай не будем. Мы потихоньку.

Я тронул газ. Совсем чуть-чуть. Байк мягко покатил по укатанной петле — медленно, на первой, я держал скорость пешую почти.

Пацан вцепился в мот.

А потом…

— Быстре-е-е-е-е можно? — донеслось из-под огромного шлема.

— Можно чуть-чуть.

Я добавил газу. Самую малость. Снег полетел веселее.

И пацан — мой молчаливый и упрямый Данька — вдруг засмеялся.

В голос. Звонко.

Я в жизни не слышал ничего лучше.

Мы прошли круг. Второй. Третий — я не считал. Я просто вёз своего сына по снежной петле, чувствовал его смех, и впервые за чёрт знает сколько лет внутри было не пусто.

Когда мы наконец остановились, он стащил шлем — щёки красные, волосы взмокли, глаза сияют как два прожектора.

— Это было… — он задохнулся, подбирая слово. — Это было КРУТО! Захар, это было круто! А ещё можно? Завтра можно?!

Не “папа” конечно. Пока просто “Захар”. Но таким голосом, что я бы за этот голос полжизни отдал.

— Можно, — сказал я хрипло. — Научу тебя даже водить. Когда немножко подрастёшь.

— А когда подрасту?

— Скоро.

И вот тут, на радостях, я и совершил главную ошибку вечера.

Я посмотрел на часы.

Полвосьмого.

А Алиса заканчивает в восемь. И ждёт нас.

— Так, боец, — сказал я, стряхивая снег с его куртки. — У нас проблема.

— Какая?

— Мы опаздываем к маме.

Даня посмотрел на меня. Потом на свои мокрые штаны. Потом снова на меня.

— Влетит? — спросил он деловито.

— Влетит, — честно сказал я.

— Обоим?

— Обоим.

Он подумал.

— Ну хорошо, — сказал мой сын и улыбнулся мне. — Зато круто было.

И я понял, что вот за то, что ему было круто, я готов выслушать от Алисы что угодно.

Хоть что.

Да?

Мы гнали в город, и всю дорогу пацан трещал без умолку.

Про шипы. Про то, как снег летел. Про то, что он, оказывается, ни капельки не боялся, ну вот совсем. Про то, что Колян обещал в следующий раз показать, как мотор устроен. И это тот же радар, который пронзал меня взглядом по дороге туда! Теперь он захлёбывался словами, и я ловил каждое.

Я ехал и улыбался как идиот.

Что меня, в общем-то, и подвело. Потому что улыбался я ровно до того момента, пока мы не подкатили к “Атланту”.

Восемь ноль три.

Я заглушил мотор у входа. Окна спорткомплекса горели тёплым жёлтым. И до меня вдруг дошло — по-настоящему, в полный рост — в каком мы виде.

Пацан мокрый насквозь. Штаны в снежной каше, куртка облеплена, шапка где-то на затылке, волосы взмокли и торчат. Перевозбуждённый, на адреналине, в начале девятого вечера! И голодный — котлеты-то так и ждут нас в холодильнике.

А его мать восемь лет тряслась над ним так, что чужому человеку из садика боялась доверить.

— Так, — сказал я негромко. — Боец. Сидим тихо. Говорить буду я.

— Понял, — серьёзно кивнул Даня. — А можно я скажу, что мне понравилось?

— Можно. Только не сразу.

Дверь “Атланта” открылась.

Пу пу пу.

Алиса вышла — в куртке нараспашку, с сумкой через плечо, разгорячённая, красивая.

Я увидел, как она нас замечает. Как улыбается — широко, тепло, идёт к машине, явно радуясь, что мы её ждём.

А потом её взгляд упал на заднее сиденье.

На мокрого, красного, всклокоченного Даню, который радостно прилип к стеклу и махал ей обеими руками.

И улыбка медленно сползла с её лица.

Я смотрел, как она останавливается на полпути. Как меняется её взгляд — от тепла к недоумению, от недоумения к чему-то, от чего у меня по спине пробежал нехороший холодок.

— Захар, — сказал Даня тихо, не переставая махать маме. — Кажется, влетит не обоим.

— А кому?

— Тебе.

Глава 40. Алиса

Глава 40. Алиса

Первая моя мысль, когда я увидела их на парковке, — на них кто-то напал. Вторая — они вдвоём ввязались в какую-то жуткую драку. Или, боже упаси, Захар сам уже успел довести Даню до слёз?

— Что случилось? — спросила я, требовательно вонзаясь в Захара взглядом.

— Мы немного промокли, Алис, — спокойно