Единственная для офицера - Женя Громова

— Корсаков Захар? — голос воспитательницы вдруг подскочил на полтона и потеплел. — Ой! Да-да, нас предупреждали. Очень приятно, я Марина Олеговна. — Пауза, смешок. — А я вас другим представляла, если честно…

И вот тут мне почему-то перестало быть смешно.

Марина Олеговна — наша воспитательница, молоденькая, года двадцать три, не больше — со мной всегда разговаривала ровно и по делу. Сухо даже. А тут — другим она его представляла. С какого перепугу она вообще его представляла?

— Данечка на вас ну прямо одно лицо! — продолжала ворковать она. — Я как увидела — сразу поняла, чей папа. Такой видный мужчина…

Я стояла посреди своего зала, в растянутом трико и со сбившейся гулькой, и ловила себя на совершенно диком, незнакомом чувстве.

Это что сейчас было? Я ревную?

— Спасибо, — коротко, без всякого тепла ответил Захар, и у меня немного отлегло. — Данил, рюкзак взял? Пошли, чемпион.

— Взял!

У меня сжалось сердце.

Возня, шорох куртки, топот.

— Маме хочешь привет сказать? Она на телефоне.

Пауза. Шуршание — телефон переходил из рук в руки.

— Мам? — Данин голос, чуть запыхавшийся.

— Привет, зайка. — Я отвернулась к стене, голос предательски дрогнул. — Как ты?

— Он не опоздал.

— Да, — я сглотнула ком в горле, ну что за сентиментальность. — Хорошо вам провести время, ладно?

— Ладно. Пока, мам.

— Тебя во сколько забирать? — уже Захар.

— В восемь десять.

— Хорошо, до встречи, Лисичка.

И связь оборвалась.

Я постояла секунду, глядя на тёмный экран. Потом убрала телефон, вытерла уголок глаза тыльной стороной ладони — быстро, пока никто не заметил — и обернулась к своей группе.

— Так, девочки. Ещё раз с начала. И-и-и раз-два-три…

Два последних урока я отработала на автопилоте.

В пять минут девятого я отпустила группу, наскоро переоделась, накинула куртку и выскочила в холл, на ходу всовывая руки в рукава.

Толкнула тяжёлую дверь “Атланта”.

Морозный воздух ударил в лицо.

Захаровский танк стоял на парковке, под фонарём, тихо урча прогретым двигателем. Я уже шагнула к нему, расплываясь в улыбке…

И улыбка сползла с моего лица.

Глава 39. Захар

Глава 39. Захар

Значит, так.

Я воевал в трёх странах, названия которых в новостях не произносят.

Я брал объекты, где на каждого моего бойца приходилось по трое тех, кто очень хотел нас убить.

Я двое суток лежал в снегу практически не шевелясь.

И ничего, выжил.

Но я не был готов к семилетнему пацану на пассажирском сиденье, который смотрит в окно и молчит.

Молчит — это полбеды.

Он молчит ОЦЕНИВАЮЩЕ.

Сидит, пристёгнутый, прямой как штык, рюкзак на коленях, и косится на меня каждые тридцать секунд.

Я даже посчитал мысленно.

Тридцать секунд — взгляд. Тридцать секунд — взгляд. Как радар.

— Ты быстро едешь, — выдал он наконец.

— Шестьдесят. Это разрешённая скорость. Вон знак, видишь? Разбираешься в знаках?

— Мама ездит сорок.

— Значит, мама — молодец.

Молчание.

Ещё один цикл радара.

— А почему ты руль одной рукой держишь?

— Привычка.

— Так нельзя. Надо двумя. Деда говорил.

Я положил вторую руку на руль.

Молча.

Потому что спорить с этим прокурором о правилах дорожного движения мне совершенно не улыбалось.

— Голодный? — спросил я.

— Нам нельзя есть до дома. Сначала руки помыть.

— Я помню. Ну ты голодный?

— Нет.

— А пить хочешь?

Пауза.

Тут он явно засомневался — пить видимо хотелось, а брать воду у меня — нет.

— В бардачке есть бутылка, — сказал я. — Не газировка. Просто вода.

Он подумал.

Достал бутылку.

Открутил крышку, отпил ровно глоток, закрутил обратно и положил на место. Аккуратно. По-хозяйски.

— Спасибо, — буркнул.

Прогресс.

Я уже собирался свернуть к дому — котлеты, синяя тарелка с самолётом, всё как Алиса наказала — когда мы проехали мимо поворота на старую трассу за городом. И там, в свете прожекторов, по укатанному снегу гоняли парни на мотоциклах. Ревели моторы, летели белые фонтаны, кто-то закладывал виражи.

Пацан прилип к стеклу так, что чуть нос не расплющил.

— Это что? — выдохнул он, мгновенно забыв про свою войну.

— Это мотокросс.

Он смотрел, не отрываясь, даже пропустил цикл радара. И теперь на его лице не было недоверия. Просто восторженный пацан, который увидел рычащие железки на снегу.

И я понял, что котлеты подождут.

Вздохнул, прекрасно понимая, что это возможно худшая моя идея.

Но может и лучшая.

— Хочешь посмотреть поближе?

Даня резко обернулся. В серых глазах — моих — боролись восторг и долг солдата держать оборону.

— Мама сказала домой.

— Мама сказала поужинать. Поужинаем позже. — Я уже сворачивал. — Двадцать минут. Посмотрим и поедем.

— …Ладно, — сказал он таким тоном, будто делал мне огромное одолжение. А сам уже отстёгивал ремень, чтобы лучше видно было.

Я знал на этой базе мужиков — пара ребят из бывших служили со мной.

Заехали, поздоровались.

Мой пацан вылез из машины и встал столбиком, заворожённо глядя, как по укатанной снежной петле проносятся мотоциклы. Внедорожные, на шипованной резине, забрызганные снегом по самый бак.

Рёв, треск, снежная пыль из-под заднего колеса.

— Корсаков! — окликнул меня Колян, заглушив движок и стащив шлем. От него валил пар. — Какими судьбами? А это кто с тобой?

— Сын, — сказал я.

Блять. Пиздец.

Мне кажется, я первый раз произнёс это вслух.

Перед чужими людьми.

“Сын”.

Так буднично, будто всю жизнь так говорил.

В груди что-то сжалось. Хорошо так сжалось.

— Сы-ы-ын? — Колян присвистнул, разглядывая пацана. — Так это ж копия твоя! Один в один! Здорово, боец. Мотоциклы любишь?

Даня смотрел на байк снизу вверх, приоткрыв рот. Шапка съехала набок, глаза горят.

— А он по снегу как не падает? — выпалил он, забыв даже поздороваться.

— Ну а как по земле не падает? Тут так же. Резина шипованная, — Колян похлопал по колесу. — Видишь, шипы? Они в каше этой снежной цепляются. Поедешь кататься?

И вот тут мой гордый, упрямый, всё на свете знающий Даня — вдруг сник.

Опустил глаза.

Шаркнул ботинком по снегу.

— Я не умею, — выдавил он тихо. — Я даже на велике не умею.

Меня будто под дых ударили.

На велике не умеет.

Конечно,