Единственная для офицера - Женя Громова

Сын, к моему изумлению, даже не заспорил. Только важно кивнул и начал натягивать куртку.

Я смотрела на это и думала: надо же. Полтора часа с ними — и мой упрямый, недоверчивый мальчишка уже ловит каждое слово этого хмурого великана. Впрочем, чему удивляться. Видимо, тянется к сильным, надёжным мужчинам.

Захар ушёл. Но он не бросил меня одну. Он оставил мне людей.

И где-то там, в темноте, куда не дозвониться, он держал своё слово офицера.

А я буду держать своё.

Ждать.

Глава 47. Сергей Павлович

Глава 47. Сергей Павлович

Я не привык, чтобы мне говорили “нет”.

За шестьдесят два года жизни я построил три завода из ничего.

Я хоронил партнёров и переживал компаньонов, которые думали, что меня можно обойти.

Я знал цену людям и цену слову. И знал, что почти всё на этом свете имеет прайс — просто не все умеют его озвучить.

И напоролся на… собственную дочь.

Сначала она отказалась выходить замуж за Архонтова.

Потом отказалась идти на аборт.

Потом и вовсе сбежала.

А теперь отказывается отдавать мне внука.

И смотрела ещё на меня за тем столом так, будто я — пустое место. Абсолютное неподчинение и неуважение.

А этот… майор недоделанный ей просто позволил решать самой! Не помог, как мы договорились. А я ведь ясно ему всё будущее расписал.

Пусть теперь пеняет на себя!

Вечером, когда Нина наконец легла — наплакавшись, наглотавшись своих капель, — я сделал звонок. Неприятный звонок. И деньги перевёл.

Об этом вспоминать не буду. О короткой беседе с Виктором Андреевичем. О паре обтекаемых фраз, которые между старыми друзьями значат больше, чем любой приказ. “Есть майор Корсаков. Хорошо бы, чтоб служба забрала его надолго. А лучше — навсегда. Дело житейское”.

Ну а с дочерью я уж как-нибудь управлюсь.

Дожму.

Сядем, поговорим по-взрослому. Без её истерик, без этого солдафона за спиной. Она умная девочка, моя Алиса. Упрямая — вся в меня, — но умная. Поймёт. Не может не понять, что я ей добра желаю. И внуку добра.

Подъехал к его дому.

И чего Алиса к нему решила переехать? Могла бы у нас с Ниной жить. Я бы её дом огого отгрохал. Хоромы!

Алиска быстро открыла дверь. Волосы распущены, лицо без косметики — совсем девчонка, какой была в восемнадцать.

Вспомнил, как она малявкой карабкалась мне на колени и говорила “Папа, ещё сказку!”

Но сказок больше не было.

— Пап? — она нахмурилась. Взгляд мгновенно стал колючим. — Ты чего здесь? Ночь на дворе. Что-то случилось?

— Поговорить надо, — сказал я и шагнул через порог, не дожидаясь приглашения. — Данил спит?

— Спит. — Она закрыла дверь, скрестила руки на груди. Как будто от меня своего ребёнка защищала. Моего внука. От меня! От родного деда. — И если ты снова про переезд, пап, то разговора не будет.

— Именно про переезд.

Я прошёл в гостиную, огляделся. Дорого, но пусто. Мужской дом, где не хватает женской руки и детского смеха. Вот куда она моего внука притащила.

— Алиса, давай без эмоций. Как взрослые люди. Ты вспылила за столом — я понимаю, погорячилась. Но ты умная девочка. Ты же понимаешь, что для Данила частная школа, охрана, нормальные условия…

— Пап.

— …свежий воздух, свой двор, дед рядом…

— Пап. — Она смотрела на меня спокойно, и от этого спокойствия мне стало не по себе. — Зачем ты приехал? На самом деле?

Я осёкся.

А правда — зачем? Дожать. Продавить. Сделать по-своему, как я привык всю жизнь.

Но вслух почему-то сказал другое:

— Не хочу тебя терять.

И сам не понял, откуда это вылезло. Но это была правда.

Она долго молчала. Смотрела на меня — тем самым взглядом, которым смотрела Нина, когда я в очередной раз оказывался неправ, но не признавал этого.

— Тебя разве восемь последних лет ничему не научили, пап? — спросила она наконец тихо.

— Алиса, ты не заговаривайся…

— Не перебивай.

Тихо сказала. Но я замолчал.

— Ты тогда решил, что репутация важнее наших отношений. Что беременная и незамужняя — это позор, который надо убрать с глаз подальше. И убрал.

По больному решила резать, доченька.

Тогда, восемь лет назад, дело было не только в репутации. Не в том, что дочь беременна без кольца на пальце. Плевать я хотел на пересуды — я не из тех, кого волнует, что скажут люди.

Дело было в том, ЧЕЙ это ребёнок.

Корсаков. Кровь Корсакова. Внук того самого генерала, который смотрел на меня как на грязь. Который дал мне понять, что я, при всех моих деньгах, для него — никто, безродный выскочка.

И моя дочь — моя Алиса, моя кровь, — понесла от его сынка.

Я тогда обезумел. Мне казалось: если я приму этого ребёнка, я приму и генерала. Пущу его семя в свой род, в свою кровь.

Я не смог.

Я выбрал ненависть к генералу вместо любви к дочери.

И вычеркнул их обоих — и её, и нерождённого внука — потому что не мог смотреть на живое доказательство того, что Корсаковы всё-таки взяли верх. Влезли в мою семью.

Тогда мне казалось, что иначе никак нельзя. И восемь лет я в общем-то и держался на своей принципиальности.

— Пап, если уж прям совсем на чистоту, то я чуть не умерла. Мне есть нечего было, понимаешь?

Она не повышала голос, и каждое слово падало, погребая меня под камнями вины.

— А теперь ты пришёл среди ночи опять меня ломать?

— Я хочу как лучше! — рявкнул я.

— Как лучше — это спросить, чего хочу я. — Она шагнула ко мне. — Хочешь знать, чего я хочу? Я хочу его. Захара. Я люблю его. Любила в восемнадцать и люблю сейчас. Он у меня один, пап. Единственный. За всю жизнь — один-единственный. На всю жизнь один. Ты понимаешь это своей бетонной головой или нет?

Что-то у меня в груди нехорошо шевельнулось.

— Он тебя искать не стал, — упрямо сказал я.

Как и я.

Я тоже не стал ни искать, ни помогать. Осталась моя Алиска одна с сынишком. И ведь вывезла всё. Кровь не водица.

За это я и держался. Это оправдывало всё.

— Его