Блистательная Серена - Джеральд Марзорати

На пресс-конференции после матча Уильямс не уставала повторять, как спокойна она была и насколько важно для нее сохранить такое же спокойствие в финале, и, как она выразилась, «не перестараться, но в то же время не расслабляться» — вот ключ к заветному 24-му титулу в карьере, первому в роли матери. «Я только сегодня утром вспоминала, как выиграла свой первый Уимблдон — кажется, против Винус, — сказала она в какой-то момент. (Действительно против Винус, в 2002 году, в двух сетах.) — Тогда я была абсолютно спокойна».

Создавалось ощущение, будто она читала мысли журналистов и пыталась их изменить — мысли, которые витали с момента ее возвращения в теннис после рождения дочери: она очень сильно хочет еще один Шлем. Перед финалом ее переполняют тревога и смятение. Она проигрывает сама себе.

В последнюю пятницу Уимблдонского турнира традиционно проводятся два полуфинальных матча среди мужчин. Я проснулся в своем номере в Челси и тем почти безоблачным летним утром решил провести день вдали от Всеанглийского клуба. Среди журналистов, освещающих турниры, есть понятие «усталость от матчей», которая непременно наступает после бесконечного сидения, просмотров и ожидания. Недуг этот в легкой степени настиг и меня. Позавтракав, я направился в Кенсингтонские сады, прошел через новый цветочный луг, пестреющий красными маками и бледно-розовым кукушкиным цветом, и двинулся дальше на восток, не имея никакой конкретной цели. В конце концов дорожка привела меня ко входу в галерею «Серпентайн», расположившуюся в бывшем чайном павильоне и ориентированную на современное искусство. В тот раз на выставке была представлена ретроспектива работ афроамериканской художницы Фейт Рингголд.

У меня было смутное представление о том, кто такая Рингголд. Когда-то, в середине 1970-х, только приехав в Нью-Йорк, я писал об искусстве. В то время Рингголд и ее работы находились где-то на периферии нью-йоркского мира современного искусства, сосредоточенного в Нижнем Манхэттене. Доминирующее место занимали концептуальное искусство и работы молодых художников, цепляющихся за скрытые смыслы концептуализма. И мир тот был очень, очень белым (как теннис). О работах Рингголд я знал лишь то, что это были фигуративные картины темнокожих мужчин и женщин с явными политическими расовыми посылами. Кроме того, я помнил это отчетливо, она входила в несколько феминистских художественных сообществ, не согласных с тем, что в музейных выставках и коллекциях представлено очень мало работ, выполненных женщинами, поэтому они устраивали свои показы в кооперативных женских галереях. В те годы феминизм тоже был преимущественно белым, а темнокожие писательницы и активистки вели глубокие споры о феминизме: борется ли он до сих пор за расовое равенство? Или это движение наделяет белых еще большей властью?18 Рингголд была темнокожей феминисткой и художником-фигуративистом, аутсайдером во многих отношениях.

Рингголд почти 90 лет, и тот факт, что это ее первая ретроспективная выставка, да еще и в известном современном центре искусств Лондона, говорит о большом культурном развитии, охватившем весь мир, о понимании того, что многие художники с другим цветом кожи — как и многие писатели, кинематографисты и исполнители — остались за кадром. И вот теперь настало время Рингголд. Бо́льшая часть выставки в «Серпентайн» была отведена под лоскутные одеяла, которые художница начала создавать в 1980-х годах. Квилтинг (стежка) как с социальной, так и с эстетической точки зрения уже давно стал важной частью жизни афроамериканских женщин, особенно на юге. Своими полотнами Рингголд говорит, что нашла способ уйти от европейской традиции рисования на холсте — можно шить и плести (и рисовать на сшитом или сплетенном) автобиографические истории — истории ее детства в Гарлеме, ее женских трудностей, проблем и неприятностей, с которыми приходится сталкиваться темнокожей женщине в Америке19.

«Одеяла историй», как называет их сама Рингголд, — самые захватывающие из ее работ. Некоторые она адаптировала и переделала под иллюстрации для детских книг. Уже в зрелом возрасте ей удалось наконец найти свою среду и свое предназначение.

Но в блуждании по галереям и разглядывании многолетних трудов Рингголд был нечто большее. С XIX века и формирования концепции модернизма целью искусства был поиск эстетической и интеллектуальной оригинальности через исследования и экспериментирование — поиск сущности искусства через разрушение и трансформацию того, чем искусство было и чем должно было быть. Выставка Рингголд закладывала иной смысл задач, места и развития искусства. Здесь были портреты и истории тех, кому так и не удалось пробиться в художественный мир главных институтов культуры. Рингголд хотела заполнить стены галереи изображениями притесненных и незамеченных. Кто-то увидит в этих работах чуждое для себя, жизнь, которой живут где-то там. Для других выставка станет большим открытием, музейной редкостью, и они найдут здесь «похожих на себя».

Что же касается меня, то я не мог, переходя от одного экспоната к другому, не думать о Серене Уильямс. Особое внимание привлекло одно одеяло, которое Рингголд сшила в 1986 году в возрасте 56 лет и называла «Перемена: одеяло, повествующее о том, как Фейт Рингголд сбросила больше 100 фунтов» (Change: Faith Ringgold’s Over 100 Pounds Weight Loss Performance Story Quilt)[48]. Это история о темнокожей женщине средних лет, страдающей из-за стандартов красоты (которые искусство помогло установить и закрепить) и желания нравиться самой себе — и, поскольку Рингголд человек проницательный и здравомыслящий, о женщине, страдающей оттого, что ей приходится из-за всего этого страдать. Ничего похожего вы не найдете ни в Лувре, ни в одном другом музее, где выставляются предметы искусства.

Ни один из образов Рингголд никогда не попал бы на обложки модных журналов, где сегодня можно увидеть лишь идеализированные портреты женщин. И я опять подумал о Серене Уильямс. Много лет назад культурный критик белл хукс[49] утверждала, что движение за освобождение темнокожих — такая же борьба за образы, как и любая другая20. Есть в этих снимках для обложек, которые Уильямс так любит и которые помогают продвигать ее личный бренд, нечто большее, чем простое привлечение внимания к своей персоне. Они находят отклик в сердцах женщин, которые так привыкли к стройным, белокожим моделям на страницах журналов.

Но что это за отклик? Неужели Серена в буквальном смысле похожа на них? Они воспринимают ее как социально равную себе? Или она олицетворяет для них стремление к успеху, богатству,