Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

он и чем занимается: всегда либо говорили о себе, либо уточняли, насколько хорошо продвигается его бизнес и с чем он связан, чтобы выудить информацию, сколько денег он может потратить. Хэл морщился и отвечал про валюту и биржу. В сочетании с его небрежным ухоженным видом эти магические слова действовали на женщин успокаивающе. Конни свернула с этой дорожки и в лоб предложила: честность за честность! Что ж. Хэл потер подбородок и кивнул.

– Тыковка, я не против. Давай. Дорога все равно длинная.

– О’кей, – просияла Конни и повозилась в кресле. – Что ж, мистер Оуэн, тогда имейте в виду. Чтоб ответы были честными, будем отсчитывать на каждый по десять секунд. Готовы?

– Десять секунд, что так мало?

– Такие правила: иначе будешь выдумывать всякое и солжешь.

– Хитро, хитро.

– Ну что? Позволите задать первый вопрос?

– Тебе бы телевикторины вести.

– Брось, Хэл, для этого я должна набрать футов сто двадцать и превратиться в усатого дядьку среднего возраста в полосатом жилете, – закатила глаза Конни. – Итак. Имей в виду, вопросы сложные.

– Я весь внимание, – сказал Хэл и посмотрел на Конни. – Что, сомневаешься? Давай, я готов.

– Но отвечай честно!

– Разумеется, тыковка. А как иначе. Большие маленьких не обижают.

Конни вспыхнула. В голове пробежали далеко не те мысли, которые можно было бы честно сказать вслух без смущения, но она почти сразу взяла себя в руки.

– Ладно…

Констанс закусила губу и обвела взглядом темнеющий небосвод. На багровое октябрьское небо наплывали огромные свинцовые тучи. Они казались колоссами, бросавшими переменчивые тени на землю. Солнце быстро спряталось за ними, уползая за горизонт и погружаясь в кипящую кромку океана.

– Назови свое второе имя. Давай.

– О боже, – скривился Хэл. Чуть поднял верхнюю пухлую губу, обнажив коралловую десну и ровные белые зубы. – Ты решила сразу бить по больному.

– А что? – улыбнулась Конни. – Что не так-то?

– Ничего. За исключением того, что я стараюсь им не пользоваться.

– Тебе оно не нравится?

Хэл метнул в нее взгляд, полный страдания. Констанс развеселилась.

– Ты обещал быть честным! Отвечай.

Он промолчал, побарабанил пальцами по оплетке руля. Конни улыбнулась и начала считать:

– Раз. Два. Три…

Хэл нехотя буркнул:

– Ло́вэл.

Конни пожала плечами и плотнее запахнулась в плащ. Ей почему-то стало зябко, или мурашки пробежали по спине совсем не из-за ночной прохлады? Она помолчала. Нерешительно коснулась губ, прежде чем сказать, – ее привычка, когда смущалась:

– У тебя очень красивое имя, ты знал?

– Может быть, – равнодушно сказал Хэл. – Оно подошло бы романтичному французскому подростку, или парню с Манхэттена, или английскому студенту какого-нибудь там Оксфорда, не знаю – это вот вполне. Но я рос в Нью-Джерси, в Мысе Мэй, Конни, и это не лучшее имя для парня вроде меня. Звучит нелепо, и надо мной вечно потешались другие ребята. И я их понимаю: Ловэл, господи. – Он покачал головой. – Оно мне в принципе не подходит и не нравится. Я не выгляжу как человек с таким именем. Потому что оно не мое.

«Это чудесное имя. Так его звали бы, будь он жив. И я бы звала его к завтраку: Ло, быстрее! Или опоздаешь в школу! Но из-за тебя этого никогда не случится, Хэл. И в этом твоя вина». Мама в его воспоминаниях говорила это всегда тихим голосом.

– А мне нравится, – откуда-то издалека заявила Конни. – Мама тебя так называла?

– Никогда, – резко сказал Хэл и повторил, уже тише, словно эхо: – Никогда.

На чем он остановился? Ах да. Мама всегда говорила, что это его вина, и поскольку это его вина и его крест, то нести их всю жизнь – тоже ему. И что бы он ни сделал, как бы ни прожил, гореть ему в геенне огненной. И говорила еще, что тот, другой, был бы куда лучше него, но вспоминать теперь бесполезно: Хэл его убил. Он убил его, а потом присвоил себе его имя. Но от этого им не стал. Так и остался ничтожеством, которое убивает даже самых любимых, самых близких, плоть от плоти.

Как сквозь вату, Хэл услышал слова Конни: «Теперь твоя очередь», – и спросил занемевшими губами, окунувшись, как в ледяную прорубь, в воспоминания и насилу выплыв из них:

– Какое твое любимое блюдо?

– Тонкоцу-рамен, – сказала Конни так быстро, словно заранее знала, что спросит Хэл. – И ананасы с курицей и кисло-сладким соусом в лаваше. Не спрашивай, это мне мама готовила такой буррито.

– А мне мама делала буррито с жареной говядиной и бобами, – задумался Хэл.

– Ну и как?

– Вкусно. Хорошо.

Он снова солгал. Хэл вообще-то ненавидел буррито. От бобов во рту оставался привкус сладковатой тухлой каши; от говядины на задней стенке зубов появлялась жирная пленка. Хэл помнил дни-с-буррито как маленькую каторгу, но избавиться от них или отказаться не мог. Было дело, на четвертое июля он вернулся домой из командировки, ему стукнуло уже двадцать восемь, и матушка накрутила буррито, сложив их стопкой на большом блюде. Хэл был бы ужасно рад горошку, кукурузным початкам и индейке – короче, обычной праздничной еде на четвертое июля. Но ма не была рада его приезду и созналась, что не ждала его. Поэтому сделала буррито.

– Теперь я спрашиваю, – с энтузиазмом сказала Конни.

Хэл даже вздрогнул. «Господи, что еще она решит узнать?» – подумал он, но не подал виду, глядя на дорогу. Пришлось врубить ближние фары и габариты. Машина катила по ленточной дороге между полей. Океан остался за спиной шумной громадой с затяжными волнами.

– Какая твоя любимая музыка?

– О… – Хэл улыбнулся.

Он подумал, сказать правду или то, что пишет для ловли меркантильных сучек на сайте знакомств? Хотя, готов был спорить, на музыкальные вкусы они смотрели в последнюю очередь. Конни увидела его сомнения и бодро стала отсчитывать:

– Раз. Два. Три. Четыре. Пять…

– Эминем, – вдруг сказал Хэл и покосился на нее. Констанс удивленно рассмеялась. – Чего ты? Я серьезно.

– Да ну? – она обвела рукой его брюки по фигуре и рубашку, заправленную под ремень, не касаясь. – Я думала про Вагнера. Вивальди. Бетховена.

– Я похож на маньяка, дорогая? – Хэл вскинул бровь. – Ты в курсе, что они часто слушают классическую музыку?

– Ты мало похож на человека, который слушает хип-хоп.

– Если я слушаю его, это не значит, что должен носить все эти цепи, толстовки и широченные штаны, чтобы выглядеть, как он и все они, – поморщился Хэл. – Погоди-ка. Секундочку. Открой перчаточницу, ага.

Конни подалась вперед и попыталась отжать замочек. Ничего не вышло. Хэл, не отвлекаясь от дороги, протянул руку и случайно коснулся пальцев Конни. Она вздрогнула,