Интервью на разворот. Рассказы - Николай Юрьевич Свистунов

Минут через сорок «робот» раскоцали, и в камеру вошёл среднего роста смуглый парень. Звали его Али. Родом он был из Азербайджана, сидел в зоне давно, только в другом отряде. Ростом и комплекцией он был такой же, как Лёня, – худой, только мослы торчат. Лёня Тульский намётанным глазом сразу определил: наркоман. Так оно и было. Али был наркоманом со стажем, кололся давно, но как-то в меру, если так можно выразиться. В любом случае, косяков за ним не водилось, и он среди арестантов слыл правильным.

Не успели кореша обменяться новостями, как в камеру завели сразу двоих: парня двадцати пяти лет и мужика годков за тридцать.

Санька Кот соответствовал своему погонялу – толстый, пучеглазый, с редкими чёрными усами на верхней губе.

Мужика звали Толяныч. Был он из бомжей, и по его лицу было видно, что он только что начал отходить от годовой пьянки. Оба работали в промзоне и спалились на дешёвом спирте. Нажрались его так, что всю ночь валялись на вахте в боксике облёванные и обоссанные. Лёня Тульский про этот инцидент слышал.

Расположились быстро. Лёня Тульский, хоть и был самым старым из контингента, да ещё с больным коленом, однако оказался самым шустрым. Алкаш ещё не совсем пришёл в себя с похмелья, а «нерусский» выглядел так плохо, что Лёня махнул на него рукой. Ладно, ещё не ломает парня, и то дело.

В камере номер девять собралась одна беднота. Чай нашёлся в каждом бауле, но такой чай, что только на чифир. Сегодня в зонах богатые люди очень большая редкость. Откупаются, собаки. Мусорам да судьям тоже кусать хочется не чернушку с солью. Что уж говорить про ПКТ. На шмоне заберут последние остатки, а «греть» крышу стали из рук вон плохо. Одним словом – беда.

Разорвали простыню на полоски и, скрутив их в фитиль, махом подняли чифир. Закопчённая алюминиевая кружка в одну секунду для всех стала родной матерью, пошла по кругу.

– Изменились времена, – глотнув чифира, выдавил из себя Лёня Тульский. Передавая кружку Али, он взял с «дубка» карамельку, кинул её в рот и продолжил:

– Раньше «крышу» грели, что надо. Сигареты фильтровые, чай цейлонский, шоколад. Классно жили. А сейчас чёрт-те что. Общак на зоне пустой. По баракам сидит одна беднота. Заезжают зеки, словно пленные румыны. Сироты, бомжи и, как в песне поётся, ребята с нашего двора. На манеже всё те же. Голь перекатная. Так раньше хоть толк от зека был. Блатные в карты играли – общак пополняли. Мужики на промке пахали, уделяли на «общее». Даже «перхоть» пыталась хоть как-то с «кабанчика» отстегнуть. Промка стоит. Работы нет. В карты не играют, а общие денежки на героин идут. Так? Нет? Ты там крутишься возле смотрящих! Что-то я не вижу должного отношения к тем, кто страдает за общее.

– Базара нэт, Лёна. Плохо, да. Денег нэт, очень плохо, да! Я колюсь на свои. За общее скажу: нэ знаю. Вот, ты смотрэл филм «Брат»?

За столом кивнули.

– И я смотрэл. Парэнь говорит: «Нэ в дэнгах счастье, а в правдэ». Нет, Лёна! В дэнгах. Когда я гулял дома, и в карман был дэнга, они мэнэ грэли. Слюшай, так хорошё, что даже ест не хочэтса. Дэнга ест в карман, мороз, зима – вышэл в куртка тонкий, сэл в машина, и вес дэн ест не хочетса. А если дэнга нэт? Слюшай, шапка одеваю, куртка тёплый – холодно, слюшай, и всё время ест хочетса. Нэт, нэ в правде сила. В дэнга. Слюшай, Лёна. Если я бэдный, судья скажу правда, он нэ поверыт. Скажет: «Врош». А если я дам дэнэг судья и скажу: «Я украл», он скажет: «Нэт, Али, ты врош. Иди домой».

За столом засмеялись.

– Ловко у тебя получается, Али. Вроде, всё по жизни. От того и нам хреново, что сейчас главное – деньги. Дал мусору, и тебя не посадят в ПКТ. Иди, блатуй, разводи пальцы веером. Изменилась жизнь.

– Конэчно, брат, измэнилась. В окно смотри, да!

– Слушайте. Давайте я вам анекдот про чай расскажу.

Кружка чифира переходила от зека к зеку, пока на дне не осталось жидкости – одна заварка. Кот взял кружку в руки и продолжил:

– Знаете, почему, когда чай заваривают второй раз, то он всплывает, а в первый раз – ложится на дно?

Зеки тупо уставились в кружку и пожали плечами.

– Эх, вы, – Кот радостно блеснул зрачками, – это чай хочет посмотреть на того дурака, который его второй раз заваривает.

– А давайте заварим его ещё раз, – тихо сказал Толяныч и моргнул обоими глазами, – не выбрасывать же вторяк. Чай будет как надо. После чифира я всегда ещё раз завариваю.

– Он юмора не понял, – рассердился Кот.

– Угомонитесь, – на правах старшего успокоил Кота Лёня Тульский. – Если надо, и третий раз заварим.

– Эх, не поняли юмора. А я так смеялся, когда мне рассказали.

– Маладэц, смейся опят.

– Вот что, ребята. Давайте отдохнём. Завтра напишу заявление в санчасть. Колено опухло. Спасу нет. Говорят, мениск вылетел. Нассу в ватку и прикладываю. Нассу и прикладываю. Совсем измучился. Болит колено – спасу нет.

– Правда. Болэт, нэт, нэ надо. Кранты, слюшай!

Разговоры постепенно стихли. Распорядок жизни в ПКТ отличается от расписания жизни на зоне. Подъём в четыре утра, отбой в восемь вечера. Прогулки от силы час. За каждое послабление приходится драться с мусорами, иногда не на жизнь, а на смерть.

Утром на проверке Лёня Тульский сдал заявление на вывод в санчасть. Рисковал, конечно: блатному заявление писать нельзя, но куда деваться? Здоровье дороже. Долго размышлял над своей жизнью Лёня Тульский и решил пойти с мусорами на компромисс. Он напишет заявление в медсанчасть, а они вылечат ему коленку. С блатными, если что, Лёня вопросы утрясёт. Остаться бы живым и здоровым, да и отходить от блатных дел пора. Впереди свобода. Хорошо бы после освобождения устроиться на работу, жениться, бросить беспробудное пьянство и попробовать жить по-человечески.

Всё шло к тому, чтобы Лёня Тульский принял решение с уголовщиной завязать, а если так, то западло писать заявление или нет – вопроса не было.

Дежурный по ПКТ молча принял от Лёни Тульского серый клочок бумаги, повертел его в руках, ухмыльнулся и сунул в амбарную книгу.

Молчание дежурного Лёня Тульский воспринял спокойно. Значит, днём его