Интервью на разворот. Рассказы - Николай Юрьевич Свистунов

выведут в санчасть, а ухмылка ментовская только подтверждала умозаключение зека. Видано ли, чтобы Лёня Тульский писал заявление в администрацию? Такой шаг заключённого обязательно будет отмечен.

Но Лёня Тульский ошибся. Его не вывели в санчать ни в этот день, ни на следующий. Лёня Тульский обиделся на администрацию, но колено горело от боли, и, презирая себя за слабость, за унижение от мусоров, он решил довести дело до конца.

Утром на проверке Лёня Тульский вновь отдал заявление дежурному, и опять дежурный молча взял из его рук заявление и положил его в журнал.

– Почему не вызвали вчера, командир? – поинтересовался Лёня Тульский.

– Я твоё заявление сдал дежурному по колонии ДПНСИ. Дальнейшие действия мне не подконтрольны. Я вас только охраняю. К охране претензии есть? Нет. Вот и хорошо. Заходим в камеру.

Не вызвали Лёню Тульского и на следующий день. После обеда, вернувшись с прогулки, сели совещаться. Думу думать. Колено у Лёни всё больше воспалялось, и теперь уже каждый шаг отражался на его лице гримасой невыносимой боли. Лёня терпел. Он умел терпеть боль, но обида была выше боли. Обида за то, что здесь, в зоне, в ПКТ, мусора не видели в нём человека, не относились к нему с должным уважением. Да, он совершил преступление. Вытащил из магазина пять бутылок водки и полиэтиленовый мешок с закуской. Да, ему дали три года и шесть месяцев строгого режима, но относиться к нему, как к бессловесной скотине, суд никого не уполномочивал. За столь мелкий проступок он мог потерять ногу. А кому нужен калека на воле? А ему самому в сорок три года остаться без ноги? Каково? Паскудная власть: ни посадить по совести, ни содержать по-людски, – ничего не хочет. Молчат люди. От того все наши беды – не требуем мы своего. Страшно. Душенька трясётся… Чиновники – мразь, думают, что из зоны на волю не выходят, что ли. Думают, все пожизненно сидят.

Словно угадав его мысли, Толяныч негромко заговорил, оглядываясь по сторонам:

– Один чиновник со мной сидел, так он говорил, что не боится администрация зеков. Не страшно. Ломают целые лагеря. Под барабаны в столовую ходят строем. Разве что песни зеки не поют и красные галстуки не носят. Так человек тот говорил, что я, мол, нашёл способ борьбы с безразличием. Для этого, говорит, надо довести дело до абсурда. Он как делал? Утром написал заявление, поставил номер один. Назавтра – номер два. До десяти номеров доходил, но к врачу вызывали. Посмеялись, говорит, надо мной, но с тех пор стали выводить в санчасть после трёх заявлений. Может, и тебе номера ставить?

– Ты, что, дурак! Слюшай!

– Не дело это, Толяныч. И так я не имел права писать. Порядочный арестант заявлений не пишет. Западло. Однако деваться некуда. Сами виноваты. Всё мусорам отдали. А у них так: палец в рот положишь, они через него у зека всё до жопы вытянут. Отменили мусора журнал записи к врачу. Мы проглотили. Перестали опера заносить баулы под крышу. Мы проглотили. Пацанов по пустякам из «жилки» под крышу упрятали. Голос подать некому. Где настоящие зеки, болеющие за «общее», за «людское»? Одни мыши остались. Кипеж поднимать надо. Своё вырывать зубами. Мусора хотят крови? У них будет кровь!

– Надо в курс поставит смотряга.

– Али! Чего в курс поставить? Ты сначала маляву в «жилку» выгони… Дороги нет из-под крыши. Позор! Когда такое было? Да смотрящему за дорогой в былые времена порядочные арестанты давно бы в бубен дали и списали в «шерсть». А сейчас что? Где дорога?

– Думать надо.

– Пока мы думать будем и курсовать, у меня ноги не будет. Надо кипешевать. Свой поступок объяснить могу любому смотрящему. До вора, если надо, дойду. Это здравый кипеж. У мусоров отнимать надо наше. Иначе труба. А базар я вытяну. Пусть только кто-нибудь мне предъявит. Кипешевать надо. Вскрываться. Животы и вены резать. Завтра утром после проверки. Кто первым поднимется в лагерь, тот расскажет, как всё было. Резать надо. Кровищей залить хату. Чтобы менты поганые взвыли. Душеньки у них слабые. Работают за премию и звёздочки, а мы бьёмся за своё. Ну, что? Кто поддержит меня?

Али подал голос первым. Он, встав со шконки и сделав насколько это было возможным грозное лицо, сказал:

– Малэнкий пацан говорыт, его всэ слюшают. Большой базар вэдет, нэкто нэ слюшает. Дух в человек вперёд всех. Глаза горят, человек вэрыт. Глаз прачет, нэт вэра. Я вена рэзат буду. Иначе нэкак мусорам нэ сказат. Мусор баран. Пуглывый. Рэзат, так рэзат. Мой вэна. Мой здоровя. Али поддержит будэт Лёна.

Лёня Тульский покосился на двух оставшихся парней. Ответ Али удовлетворил его более чем… Для арестантов главное – солидарность. Или все или никто. Поодиночке мусора кого хочешь забьют. Затопчут. А когда много, когда все в едином порыве, тогда у них вся храбрость вылетает. Мандраж бьёт в коленях. Главное, чтобы все. Дружно.

Толяныч осмотрелся и понял, что ответа ждут от него. По ранжиру он теперь слово сказать должен. Своё слово. Такое в жизни часто бывает. Живёт человек себе и живёт.

Водку пьёт, куролесит, скатывается на самое дно и никто его не спросит: отчего он такой? что с ним происходит? А чтобы узнать его мнение о каком-либо вопросе – так это космос. Давно его мнением никто не интересовался. Ни на воле, ни в зоне. А тут – на тебе. Три пары глаз смотрят в упор и ждут, что он скажет. И теперь от его мнения и слова зависит будущий кипеж. Скажет «Да», – станет их трое, молодой сам по себе примкнёт, от стадного чувства и ещё от того, что если откажется поддержать, то после ПКТ, когда поднимется в барак, житья ему не дадут. Так что его голос уже ничего не решает. Другое дело Толяныч. Он теперь граница и рубеж, за которым есть кипеж или его нет. Толяныч расправил плечи:

– Я когда в ЛТП лежал, у нас тоже был случай. Протест, понимаешь. Так я себе живот вскрыл. Верхнюю шкуру. Кровищи было море, а на пузе даже шрама не осталось. Пузо вскрою мойкой. Я притарил пару штук. Есть чем пузо вскрыть. Я за кипеж.

– Молодец, Толяныч, – тихо сказал Лёня Тульский и похлопал его по плечу. – Правильно говоришь. Пузо, так пузо.

– Только, Толяныч, рэж, как барашка. Барашка рэзал? Слюшай. Чуть отрэзал пузо, палец сунул под кожу и опять рэж. Только тыхо, ты ишо рэж, кышка радом. Больно будэт.

Али