Интервью на разворот. Рассказы - Николай Юрьевич Свистунов

начал шевелить пальцами, показывая Толянычу, как надо держать в руках бритву и как засовывать палец под шкуру, чтобы кожу отрезать от брюшины, не вспарывая её, но Лёня Тульский инструктаж прервал на самом интересном месте.

– Хорошо, Али. Потом инструктаж проведёшь. Мы ещё одно слово не слышали. Говори, Кот. Как твоё мнение? Ты с нами или нет?

Ох, не хотелось Коту говорить – ни да, ни нет. Кот крови боялся с детства, и для него резать своё драгоценное тело было кощунством и трагедией, но деваться всё одно было некуда. Он самый молодой. Его слово уже почти ничего не значит. Как только Лёня Тульский завёл разговор о кипе-же, так Кот сразу усёк – от крови не спастись. Придётся вскрываться. Среди его друзей было много таких, для которых вены вскрыть – пустяк. Все руки исполосованы. Но одно дело чужие руки, другое – свои, родные. Родная, а не чужая кровинушка. С другой стороны, нет у него выбора. По большому счёту, если отказываться – это надо с братской хаты съезжать в красную хату и навсегда распрощаться с братвой и мужиками. Придётся идти в клуб чечётку плясать или в баланду картошку чистить и бачки мыть. Другого не дано. Или в завхозы. Это совсем беда. Срок у него небольшой. Пацаны на воле узнают – труба. Хоть не живи на свете. Из города придётся уехать, прибиваться к бандитам. Для них, что ты красный, что ты чёрный – один чёрт. Хоть педераст. Главное, слушай и делай, что говорят. Но в банде пехота долго не живёт. Или опять на нары или в землю…

– А чего вы на меня все уставились? – завёлся Кот. – Я всегда за здравый кипеж…, кроме голодовки.

В камере облегчённо засмеялись.

– Голод тэбе вредна, Кот. Ты голод нэ вытянэш. Худой, как Али, будэш. Бэда.

– Ну, вот и славно. Теперь слушайте. Я долго думал, что с собой делать. Вены я себе резал, веки вскрывал, пузо тоже. Надоело. Я зашью себе рот. Есть у меня и иголки, и нитки. Ходить уже не могу, если операцию не сделают, чувствую, ногу отрежут. Нет выхода. Пусть делают, что хотят. Зашью рот, чтобы знали, козлы, с кем дело имеют. После проверки вскрываемся. Спасибо за поддержку.

– Э-э. Вмэсте хлэб ломаем, братья, – Али был верен себе. Ни одно высказывание он не оставлял без комментария. – Мы, как семя’. А семя’ – это святое.

На проверку сидельцы камеры номер девять вышли бледные, но решительные. Лёня Тульский в последний раз устроил гастроль. Наехал на дежурного, обозвал продольных и контролёров всякими словами непотребного типа. Он еле стоял на ногах и корчился от боли при каждом движении. Мусора смотрели и молчали. А чего говорить? То, что человеку больно, – это понятно, что зеку плохо, – тут и к бабке не ходи, но они люди служивые. В ПКТ никого не звали и сами специально не приглашали. Будет команда – хоть всех разгонят. Будет команда – всех расстреляют, а без команды – хоть заорись. Ухо – оно терпеливее всех остальных органов. Зек проорётся – и дело с концом. Главное – дать ему выговориться. Пусть материт. Это он не человека в форме оскорбляет. Это он свою жизнь материт. Так пусть себе облегчение поимеет.

Когда Лёня Тульский высказал всё, что думал по этому поводу, он устало прохрипел:

– Значит, так. Передайте хозяину. Если меня не увезут в санчасть, то мы вскрываемся и зальём кровью не только свою хату, но и ПКТ. Всех поднимем на кипеж.

– Хорошо, хорошо, – устало махнул рукой дежурный по ПКТ, – я всё передам. Вы в камеру заходите. Не стойте, вам и так плохо.

По окончанию проверки начался кипеж. Все разделись до трусов. Лёня Тульский приказал Коту колотить в робот и кричать на всё ПКТ, что они вскрываются. Пусть поддерживают, чем могут. Суть кипежа Коту понятна, пусть кричит, извещает братские хаты. Остальные принялись за работу. Достали приготовленные с вечера мойки, продезинфицировали их хозяйственным мылом, вытерли насухо, и – началось.

– Давай, братва, с Богом, – крикнул Лёня Тульский и воткнул себе иголку в нижнюю губу.

Сокамерники на секунду замерли, открыв рты. На месте прокола сначала появилась маленькая капелька крови, затем она набухла и стала медленно скатываться по подбородку. Лёня Тульский аккуратно, терпя жуткую боль, продел нитку насквозь под нижней губой и перешёл на верхнюю губу. Из его глаз ручьём покатились слёзы. Он не сдерживал их, наоборот, он рыдал. От боли, от ненависти, от дикой злобы, которая давала ему силы терпеть тихий скрежет тупой иголки в гладко выбритой коже. Слёзы заливали лицо, облегчая боль и страдания. Солёная влага, будто укол анестезиолога, чуть усмиряла боль и замораживала рану. Лёня сделал первый стежок, захлестнув ниткой губы, и перешёл на второй.

Потрясённые увиденным, сокамерники заорали дикими голосами. Каждый начал своё собственное дело, разрезая живую плоть. Ещё несколько минут назад чисто вымытые полы блестели от бликов тусклой лампы, а буквально через мгновение всё почернело от крови. Али сопел и резал себе руки чуть ниже локтя, не касаясь вен. Сделав несколько надрезов, он с интересом начал оглядывать своих сокамерников. Кот, хоть и самый молодой, оказался самым смышлёным. Он разрезал мойкой полживота, но зорким взглядом бывалого зека Али видел, что порезы не глубокие и опасности для жизни нет. Зато Толяныч погорячился. То ли от того, что руки у него тряслись, как у старого алкоголика, то ли от страха, но он ошибся, и бритва, полоснув по животу, задела брюшину. Из пуза Толяныча медленно начали вываливаться кишки.

– Толяныч, – заорал Али, – я тэбэ говорил, как баран рэ-зат. Палец под шкура – и рэж. Тихо смотри, кишка лэзэт. Дура старый, подохнэш.

Увидев свою ошибку, Толяныч испугался. Испугался и заорал так, что самому стало ещё страшнее. Действительно, из его окровавленного пуза вылезал комок кишок неестественно красно-синего цвета, руки его затряслись, и от напряжения он чуть не потерял сознание.

Через пять минут тихое и сонное ПКТ превратилось для ментов в сущий ад. Каждая хата кричала о своём. В железный робот колотили алюминиевыми кружками и мисками. Грохот стоял неимоверный. В ПКТ срочно прибежал вызванный замполит. Когда ему раскоцали дверь камеры номер девять, он, видавший виды старый надзиратель, от ужаса вытаращил глаза. Вся камера была в крови. Кровь была на полу, на белых простынях чёрно-красными пятнами, на столе, на сваренном железном трамвайчике, на дальняке и на стенах. На кровати с окровавленным и зашитым ртом