Богословие истории как наука. Опыт исследования - Михаил Легеев

Как представляется, его значение состояло прежде всего в том, чтобы расставить «опорные точки» мысли, подготовить почву для такого богословия истории, которое будет способно заключить в себе всякий «масштаб» синергийного взаимодействия и диалога с Богом и друг с другом: от мельчайшего тварного атома человеческого существа до единой, всецелой Церкви и космоса. Продолжая этот путь, и облекая в оболочку догматических формул и строгих понятий опыт своей исторической зрелости, своих постоянно меняющихся отношений с миром, Церковь сможет ответить на все вопросы и противостоять всем искушениям[960].

Общий фон отношения к истории в богословии XX века, обозначенный в этой главе, способен послужить аналитическим материалом к осмыслению актуальных процессов и проблем в экклезиологии этого времени.

Глава 10. Экклезиология кафоличности и история (продолжение): «сакраментологический барьер» и предпосылки к возникновению богословия истории как науки в XXI веке

«Методология церковной истории ещё не выработана; это задача для церковной мысли»[961].

«Жизнь человечества парадоксальна до такой степени, что никакой ум человеческий уже не может ясно уразуметь происходящее в истории»[962].

10.1. Введение. «Что такое кафолическая Церковь?» – предельный вопрос истории

С наступлением XX века экклезиология сосредоточивается на предельных вопросах кафолической проблематики – вопросах совершенно новых, последовательно сменяя ушедшие в прошлое периоды экклезиологии общинного бытия (XV–XIX вв.) и экклезиологии отдельного человека (X–XIV вв.). «Что такое кафолическая Церковь?» – этот вопрос становится главным вопросом экклезиологии и богословия в целом.

Внутренние для самой Церкви мотивы постановки этого вопроса побуждаются «разбеганием» православного мира (процессы «атомизации» отдельного человека, филетизм общин и т. п.) – этот процесс порождал стремление к упрочению самоидентичности Церкви и, как следствие, к познанию таковой самоидентичности.

Мотивы внешние к началу XX века представлял непосредственно сам фон активности вселенского масштаба отколотого от Церкви мира – мира, начавшего исторический путь своей консолидации (глобализационные общемировые процессы, общее ускорение динамики внутримировых взаимодействий выступают своего рода нейтральным внешним «фоном» к активности как мира, так и Церкви). Особую роль и значение в этом процессе сыграло зародившееся в это время экуменическое движение с провозглашённой им идеей «полноты христианства»[963], выступившее в качестве претендента на роль духовного «стержня» глобализации. Осмысление Церковью собственного бытия не могло не протекать в контексте осмысления бытия мира секулярного – границы между этими двумя мирами представлялись сложными[964], и их распознавание становилось необъемлемой частью экклезиологии.

Так, готовность Церкви свидетельствовать о себе миру в новом, доселе невиданном, масштабе и измерении таинственно коррелировала с апостасией самого мира, – и этот совокупный процесс подпитывал развитие богословия кафоличности. Сообразно этим двум побудительным причинам (внутренней и внешней), осмысление Церковью собственного бытия ставится и рассматривается последующим богословием в двух ключевых аспектах:

1. В его отличии от бытия окружающего мира (проблематика границ Церкви, экуменизма).

2. В отношении внутреннего устройства и структуры самой Церкви.

10.2. Церковь и таинства: тождество или различие? Общая проблема богословия XX века

Осмысление этого вопроса о кафоличности Церкви будет протекать на протяжении всего XX века в контексте определённых установок, парадигм, внутренних векторов, подходов, критериев как специфических для разных богословских направлений, так и общих им всем. На наш взгляд, наиболее общим и, одновременно, ключевым критерием вопроса о кафоличности станет в XX веке тема церковных таинств. Смыкая в себе путь отдельного человека и общины (с носителем общинного бытия – иерархией, историческим источником и распорядителем таинств), таинства на протяжении всего XX века будут мыслиться подавляющим числом богословов ключом к разгадке кафоличности Церкви.

Формальным основанием для такой позиции послужило богословие свщмч. Киприана Карфагенского, несмотря на существенную его критику уже со стороны древних святых отцов[965]. Действительные же причины такого положения вещей следует видеть, скорее, в своего рода «зависании» в тематике прошлых веков. Новые задачи богословия кафоличности увлекали церковную мысль вперёд, однако «ветхие мехи» (ср.: Мф. 9:17 и др.) общинной проблематики (и даже проблематики отдельного человека как Церкви), то есть те формы, формулы и богословские наработки, которые Церковь выработала в предшествующий период своей и всеобщей истории, применяемые к новой реальности и вопросам нового масштаба, невольно тянули её вспять или, по крайней мере, препятствовали, если и не развитию, то ключевому прорыву этой мысли и эффективному разрешению тех противоречий, которые накопились (и продолжали копиться) между двумя важнейшими богословскими школами (русской и константинопольской) в осмыслении догмата о Церкви[966].

10.3. Роль и место таинств в основных парадигмах экклезиологии кафоличности XX века

Смычка экклезиологической и сакраментальной проблематики, фактическое отождествление Церкви и таинств выразились различно, как в разных тематических направлениях экклезиологии, так и в различных богословских школах XX века. В общей сложности можно выделить четыре смысловые группы, объединяющие – каждая по-своему – определённый срез богословской проблематики (в рамках экклезиологии кафоличности), равно как и способы её разрешения. Схематично мы их поместили в следующую таблицу.

Рассмотрим в своих основных чертах каждую из этих групп, имея в виду тот базовый подход в попытках раскрытия экклезиологии кафоличности, который отличает церковную мысль всего XX века.

10.3.1. Подходы неопатристического синтеза к проблеме внутреннего устройства Церкви

Следует заметить, что так называемая «школа неопатристического синтеза» весьма неоднородна в своём составе. До известной степени дискуссионным является также вопрос о самих критериях этого богословского направления мысли. Обращение к святоотеческому богословию с целью решения актуальных догматических вопросов современности можно полагать лишь одним – и притом достаточно формальным – из этих критериев.

Учитывая общий контекст богословия XX века, включая его внутренние тенденции, взаимодействия и т. д., мы полагаем, что есть основания к выделению следующих признаков значительного по своему объёму и собирательного направления мысли, ориентирующегося, прежде всего, на традиции русской догматической, а отчасти и канонической школы XIX – нач. XX вв.[967], за которым (или, по крайней мере, за богословием некоторых ярких представителей которого) в общем и целом закрепилось именование «неопатристический синтез»:

1. Богословская ориентация на прямую перспективу истории[968]; идея исторической диалектики, поступенного развития и непрерывности Предания и т. п.

2. Идея иерархически-органического устройства кафолической Церкви

3. Каппадокийские традиции применения понятийного аппарата и др.

Провозвестник данного направления мысли[969] прот. Г. Флоровский акцентирует внимание на христологическом аспекте экклезиологии, а значит, и на экклезиологической перспективе таинств. Кафоличность Церкви неизменно возводится им к цельности и полноте (греч. «καθολικός» – целостный, всецелый) евхаристического присутствия Христа[970]. Согласно о. Г. Флоровскому,