Богословие истории как наука. Опыт исследования - Михаил Легеев

аппарат догматического богословия, сформированный в IV веке трудами отцов-каппадокийцев, а с другой стороны, на системный анализ святоотеческой антропологии, с учетом учения о призвании личности человека к усвоению нетварных энергий[938].

Ипостасные границы Церкви способны расти и расширяться за счёт как отдельного человека, так и целых социумов. Сказанное отнюдь не означает подмену понятий: единая Церковь остаётся единой Церковью, а человек, не бывший прежде Церковью, становится человеком как Церковью, но, конечно, остаётся при этом человеком. Становление человека Церковью по ипостасному бытию не устраняет ещё «зияние между греховным… миром (внутри самого человека) и миром божественного»[939] в нём же, но именно в постепенном взаимопроникновении и гармонизации отношений между этими двумя мирами и состоит собственно промыслительный исторический процесс.

На уровне священной истории отдельного человека сюда хорошо вписывается интуиция Ф. М. Достоевского о том, что ощущение личного «бессмертия, обещая вечную жизнь», парадоксально «крепче связывает человека с землей». Призвание человека к бессмертию оказывается для него «живой жизнью» и «главным источником истины и правильного сознания»[940], задавая правильный вектор его истории. Развивая эти мысли по отношению к социуму, Ф. М. Достоевский утверждает, что и государство способно в какой-то мере «восходить до Церкви и становиться Церковью»[941]. Мысль эта, критически отвергаемая, между прочим, даже о. Г. Флоровским[942], имеет своё богословское обоснование[943].

9.4.2. Христианский персонализм архим. Софрония (Сахарова) и богословие истории

С другой стороны к вышеобозначенной проблеме богословия истории подходит ещё один выдающийся богослов XX столетия архимандрит Софроний (Сахаров).

Именно в его трудах христианский персонализм достигает своего максимального напряжения[944], интегрируя в богословие истории духовные процессы, происходящие на всех масштабах тварного, воцерковляемого бытия – от происходящего внутри человека до всецелой истории Церкви в Её отношении с миром.

«В одной капле воды, говорили древние отцы, заключена та же сущность, которая в океанах. Так, в жизни одной личности может отражаться огромная область из вселенской жизни человечества»[945]. Эту мысль (о подобии отдельного человека человечеству) архим. Софроний относит и к истории, и даже прежде всего к истории. Но верна и обратная проекция этой связи: подобие истории человечества истории отдельного человека. Архим. Софроний говорит о «соответствии между историческим бытием человечества и тем, что происходит внутри уверовавших во Христа»[946], об «общности своей личной трагедии с великой трагедией всего мира»[947]. «Историю мира люди мыслят по-разному… для нас же, – утверждает он, – история человечества есть не что иное, как… духовный рост человека от момента его зарождения до момента познания им Творца своего и уподобления Ему через это познание»[948].

Но история человека и человечества не только соотнесены, но и глубоко интегрированы друг в друга. Интеграция истории человека и мира, согласно о. Софронию, есть тот процесс, внутри которого зарождается и вызревает Церковь. Мы, каждый член Тела Христова, – говорит архим. Софроний, – должны сделать себя Церковью, «мы должны жить всечеловеческую жизнь, как нашу персональную»[949]. Осуществляя этот путь Церкви в самом себе («В молитвах, данных мне Богом, я жил историю мира и человека, как мою собственную»[950]), архим. Софроний утверждает необходимость этого пути для каждого христианина, утверждает универсальность этой интеграции.

«Весь мир ещё находится в периоде созидания: «Отец Мой доныне делает, и Я делаю» (Ин. 5:17). Сии слова Господа относятся прежде всего к Человеку-человечеству»[951]. История Церкви, история социума, история человека, история мира – всё это есть история человечества, колоссально сложная, но, вместе с тем, единая внутри своего простирания; она есть поле действия и путь Церкви. Единство Церкви как таковой (внутри Которой совершают свой путь к совершенному единству отдельные её члены и части), заданное как семя Христово и взращиваемое Духом Святым, есть, вместе с тем, достояние всецелой истории, лишь по окончании которой оно, единство, приобретёт ипостасную завершённость и полноту[952].

Началом этого исторического пути, пронизывающим сам путь, и, наконец, венчающим его завершение, является «Всечеловек» Христос. Он есть Первообраз и Основание этого исторического пути, «Он есть воистину мистическая ось мироздания»[953]. Содержа в Себе всю полноту человеческой и обоженной природы – природы Церкви, – Он, вместе с тем, являет Церкви образ её ипостасного бытия, заключённого в историю. Осуществляя этот образ истории в самих себе, как отдельно взятый человек, так и всё человечество (взятое не в физической совокупности, и, так сказать, простой сумме её членов, но в имманентности Церкви миру) идут ко спасению, осуществляют свой путь со Христом, и, одновременно, ко Христу. «Если бы все мы достигали «в меру полного возраста Христова» (Еф. 4:13), то в каждом проявлялся бы Всечеловек»[954]; для этого и человеку, и человечеству необходимо пройти весь путь Христов от начала и до конца.

Историческое преемство Христу в человеке и человечестве, этот исторический процесс в изображении архим. Софрония оказывается соответственным эсхатологическому финалу истории – опять же в человеке и человечестве. Так, кенозис Христов, Его самоумаление перед лицом враждебного Ему мира призван продолжаться и отражаться в кенозисе Церкви «на всех уровнях»[955] её бытия и её истории – от истории человека до вселенской истории. «Держи ум твой во аде и не отчаивайся»[956] – это откровение, данное прп. Силуану Афонскому Христом, призывает к внутриипостасному кенозису человеческого духа, сходящего со Христом во ад самоотречения. Это «есть величайшее откровение об этом спасительном пути» человека к Богу[957]. Ключ к глобальным историческим процессам лежит внутри человека, внутри его маленькой священной истории, утверждает архим. Софроний: «Я увидел, как Господь Иисус погружает меня на дно адово и оттуда возносит до небес… именно таким путём мой дух полнее проникал в исторические и метаисторические измерения человеческого бытия»[958].

Таким образом, богословие архим. Софрония (Сахарова) позволило раскрыть богословие истории с принципиально новой точки зрения, когда последнее предстаёт не просто как попытка интеллектуального осмысления, но как таинственная задача для мистического «проживания» истории человечества в глубоком личном религиозном чувстве, как осуществление великого призвания христианина стремиться обрести полноту ипостасной формы бытия, осмысливать и лично участвовать в историческом узоре промыслительных со-бытий жизни тварного мира[959], унаследовать Царство Божие не только как отдельного члена общества, но как члена соборного тела Христова.

9.5. Заключение

Вклад богословов XX века в богословие истории принципиален; и это не случайно, ведь именно оно является ключом к предельным экклезиологическим вопросам, поставленным перед церковной мыслью в новейшее время.

И, тем не менее, возникает вопрос –