Фаэрн. Ломаная спираль - Владимир Воробьев

вместе с тремя старшекурсниками — и долго, невыносимо долго смотрел на него одним живым глазом. Второй — мёртвый, затянутый белёсой плёнкой, видящий Тень — оставался неподвижен, но Кельрак чувствовал, что и тот глаз тоже смотрит, только видит иное. «Ты боишься?» — спросил некромант голосом, лишённым интонации, как лишена интонации капель воды в подземной пещере. «Нет», — соврал Кельрак. «Врёшь», — сказал Яролил и впервые за весь визит улыбнулся. Улыбка была страшнее наказания. — «Хорошо. Страх полезен, маленький чародей. Ты пойдёшь со мной». И он пошёл. Не потому что хотел, а потому что альтернативой была смерть, а умирать в сорок три, не увидев ничего, кроме подвала и тренировочной площадки, казалось обидным. Обида — мощный двигатель любой карьеры в Подземье, значительно более надёжный, чем амбиции.

Кабинет Яролила. Кости. Повсюду — кости: на полках, в витринах, в аккуратных стопках на полу, подписанные мелким почерком, рассортированные по эпохам, расам и причинам смерти. Череп дракона на стене — настоящий, не копия, с трещиной от удара, нанесённого тысячи лет назад. Книги. Свитки. Запах — специфический, сухой, мертвенный, но без гнили, без тления. Запах вещей, которые перестали разлагаться давным-давно, задолго до твоего рождения. Запах вечности, если бы вечность умела пахнуть. «Смерть — это стена или дверь?» — спрашивал Яролил, усадив его в кресло, которое было слишком большим для сорокатрёхлетнего полукровки. Тот пожимал плечами. «Стена». «Неправильно. Дверь. Но замок заржавел, и мы, некроманты, — всего лишь мастера, которые постоянно пытаются его открыть». Потеря настоящего учителя — не формального, а того единственного, кто однажды увидел в ученике скрытое, — ощущается именно так. И лучше как можно дольше не узнавать этого чувства.

Теперь Яролил прошёл через собственную дверь. Или его протащили. Кельрак не знал деталей — и это было, пожалуй, хуже всего. Он не знал, как именно умер его учитель. Быстро? Медленно? В бою? От предательского удара в спину? Успел ли тот увидеть врагов своим мёртвым глазом, который видел Тень? Успел ли поднять защиту, или его застали врасплох — что казалось немыслимым, потому что Яролил ку'Барригим не бывал расслабленным с тех пор, как перестал нуждаться во сне? Пустота. Слово, точное, как удар кинжала. То место в груди, где Яролил занимал нишу, теперь зияло, как вырванное сердце — нет, хуже, потому что эту потерю хотя бы можно было увидеть, осознать, принять. Это была ампутация чего-то невидимого, чему нет названия ни в одном языке Хар'Олот: не любви, не привязанности, не благодарности, а чего-то составного, сотканного из всех трёх и ещё из чего-то четвёртого, что понимаешь только когда теряешь. И ещё одна мысль, холодная, как подземная вода: Высший. Барра'Тагник'зур, чья мощь превосходила весь Круг, вместе взятый — где же он? Куавитра не мог не учитывать его. Значит — учёл. Значит, знал что-то, чего не знали остальные. Или Высший — уже и не фактор вовсе. Эта мысль была хуже всех прочих.

Он открыл глаза.

— Куавитра ку'Зауат. Деваэрн.

Дилаэль кивнул. Куавитра ку'Зауат — архимаг, глава Дома Зауат, третьего из Девяти. Амбициозный, расчётливый, достаточно сильный, чтобы претендовать на большее, чем имеет сейчас. Кельрак в очередной раз вспомнил его — высокий, худой илитиири с лицом, похожим на клинок, и глазами цвета старого серебра. На лекции Тазаонара он сидел на одном из верхних балконов, и чародей поймал тогда его взгляд — оценивающий, холодный, с тенью чего-то, что он принял за зависть. Теперь понимал: это была не зависть. Это был расчёт. Куавитра смотрел на него и думал: «Пусть он уйдёт на Саргх. Город останется без его непредсказуемой силы. Идеальный момент». Глупо было прожить всю жизнь в сложном социуме илитиири, быть цринтрин, водить дружбу с Синаэ — и ничего не понимать в политической каше волшебного народа. Среди илитиири подобная недальновидность быстро приводила к закономерному, печальному итогу. Потому он и не был удивлён самим фактом переворота. Его тревожило другое, а именно время.

Куавитра не просто хотел власти — он и так правил городом фактически единолично, имея сильнейшую партию в Круге. Нет. Кельрак знал, чего он хотел: свой Саргх, свой вызов. Шагнуть вверх на ступень. Сравняться с Высшими, получить свою толику истинной, изначальной силы. Чем выше фаэрн забирается, тем выше становятся ступени, и тем труднее перебраться на следующую. Можно было прожить тысячи лет, собрать все знания о магии мира — и так и остаться архимагом. Чтобы стать Высшим, надо совершить нечто большее. Удивить богов. Или даже саму душу мироздания. И что-то подтолкнуло его действовать именно сейчас. Что-то изменилось. И полукровка, привыкший доверять интуиции не меньше, чем сухому расчёту, почему-то подумал, что в этом «что-то» есть знакомый холодный привкус — тот же, что шёл от хаззак-пластины с четырёхзрачковым глазом, найденной у дерро.

— Не связывай это с Саргх напрямую, — возразил Дилаэль. — Он ждал момента давно.

— Скорее тщательно готовил этот момент.

— Многие догадывались, что так будет… И он не просто ждал, — глухо сказал Дилаэль. — Он ударил в ночь, когда тебя уже убрали из че'иль Тагник'зур'с приказом, а Яролила можно было брать первым. Такие совпадения не бывают случайными никогда.

Да. Все знали, что Кельрак уведёт две сотни саргтлин и четыре тысячи драугров из города. Все знали, что Тазаонар будет занят лекцией и исследованиями. Все знали, что Яролил стареет — если это слово применимо к существу, балансирующему между жизнью и смертью — и что его реакция замедлилась. Куавитра планировал переворот давно, а Саргх просто открыл окно для его собственного испытания.

— Что с Тазаонаром?

— Кристалл не дал никакой точной информации по этому поводу. Ли'риюс Синаэ тоже молчит — это может значить что угодно.

— И скорее всего ничего хорошего.

Дилаэль промолчал, что было ответом само по себе.

* * *

Синаэ не плакала. Она сидела у стены, прижав к груди мёртвый ли'риюс, и смотрела в темноту. Её лицо было спокойным — таким спокойным, что Кельрак даже чуть испугался. Он знал это выражение. Видел его однажды, давно, когда ей было ещё совсем мало кругов и когда фаерз'ун'арр показал ей что-то, от чего она на три дня замкнулась в себе, и почти перестала говорить. Тогда у неё было точно такое же лицо — гладкое, безмятежное, как поверхность подземного озера, под которой прячутся чудовища.

— Я знала, — произнесла она, не поворачивая головы. — Не всё. Но знала. Давнее пророчество. Дым. Падающие башни. Отец…

Она замолчала. Кельрак сел рядом, не касаясь. Тишина между ними была не пустой — в ней