Фаэрн. Ломаная спираль - Владимир Воробьев

жили ощущения, которые не нуждались в словесном выражении. Полукровка смотрел на её руки, сжимавшие мёртвый камень, и думал о том, что Синаэ видела гибель города задолго до того, как она случилась. Жила с этим знанием. Носила его, как носят неподъемный груз — не потому, что не можешь снять, а потому что снять — значит перестать быть собой. Фаерз'ун'арр не спрашивал разрешения на видения. Он показывал то, что считал нужным, и тот, кто нёс его дар, мог лишь смотреть, не имея сил повлиять.

— Отец жив. Я бы почувствовала, если бы его убили насовсем. Он жив — просто вне досягаемости.

Кельрак не стал спорить. Дар Синаэ был ненадёжен в деталях, но безошибочен в главном — если она говорила «жив», значит, жив. Пока.

— Яролил… нет. Там пусто. — Она чуть помолчала, прислушиваясь к себе. — Вернее — не чувствую. Просто пустота.

Чародей сжал кулаки. Пустота. Какое правильное слово. Яролил занимал место в его мироздании, как занимает место звезда на небе — незаметно, пока не погаснет. Теперь — пустота. Дыра.

— Ты уже решил.

Он посмотрел на неё. Синаэ впервые за этот разговор повернула голову, и в её ультрамариновых глазах он увидел не слёзы, не страх, а огонь. Тот самый, который горел в ней, когда она была совсем юной и сбежала из города, повинуясь видению, и который едва не убил её тогда.

— Ты уже решил, — повторила она. — Попробуешь и Саргх не упустить, и городу долг вернуть. Ты всегда так делаешь, Кель: берёшь сразу два ножа в одну руку и удивляешься, почему порезался.

* * *

Совет собрался на рассвете — условном, по магическим часам. Дилаэль, Маята, трое джаббук-саролс, Кельрак. Синаэ стояла чуть поодаль, слушала, но молчала: её здесь роль была иной. Дуга сидел на камне позади Маяты, чистил топор и, судя по всему, слушал тоже, хотя на его лице это никак не отражалось. Лагерь разбили в широком гроте с низким потолком, откуда вдоль стены стекала вода — тонкой плёнкой, почти невидимой, но достаточной, чтобы камень под ногами был скользким и холодным. Драугры стояли в тоннеле за гротом — без малого четыре тысячи мёртвых тел, составленных в ровные ряды, безмолвных, неподвижных, с пустыми глазницами, обращёнными в темноту. Саргтлин расположились кольцом вокруг грота, и их тихие голоса, привычно глухие, создавали фон, похожий на шум далёкого прибоя. Кельрак говорил коротко.

— В городе переворот. Коалиция Куавитры ку'Зауат и Дома Деваэрн взяла контроль. Яролил ку'Барригим вероятно мёртв. Статус остальных — неизвестен. Мифаль повреждён.

Тишина легла на грот тяжёлой плитой. Один из джаббук-саролс — пожилой сотник по имени Тиррас, служивший под началом Яролила ещё до рождения Кельрака, сжал кулак так, что побелели костяшки. Но не издал ни звука. Дисциплина илитиири была однозначна в таких вопросах: горюй молча, мсти громко.

Теперь многое вставало на место. Слишком своевременный Саргх, слишком щедрое выделение сил, слишком лёгкое согласие магистрата — всё это внезапно переставало выглядеть милостью Совета. Если Куавитра знал о перевороте заранее, ему было выгодно, чтобы Кельрак и заметная часть живых сил оказались подальше от че'иль Тагник'зур'с именно в эту ночь. И всё же Кельрак всё яснее понимал: Куавитра лишь воспользовался моментом. Сам момент — сбой мифаля, странный ритм фаэрзресс и всплывающие хаззакские следы — был глубже любой городской интриги.

— Варианты. Первый: разворачиваемся всей колонной и идём в город. Теряем Саргх, теряем время, приходим слишком поздно. Второй: додавливаем Отнорок и делаем вид, что мы не в курсе о происходящем в городе. Третий…

Он помолчал.

— Третий: разделяемся. Дилаэль берёт основной корпус и доводит Саргх до конца в Отнорке с моей и дублей помощью. Я же забираю часть живых, часть нежити, Синаэ и Серых Чертей и возвращаюсь в че'иль.

— Мригги всё запишут, свидетели Саргха будут. Я выполню Саргх так, что дерро будут помнить это вечно, и мы с вами попробуем спасти в городе то, что ещё можно спасти.

Он помолчал, давая присутствующим осмыслить варианты развития событий.

— Если я позволю Куавитре спокойно усесться в че'иль Тагник'зур'с, пока мы здесь аккуратно доводим поход до победного момента, то никакое девятое кресло мне будет уже не нужно. А если я сумею вытащить тех, кого ещё можно вытащить, и ударить по нему раньше, чем он успеет назвать свой переворот новым порядком — вот это и будет мой настоящий экзамен.

Разворачивать весь корпус обратно к че'иль Тагник'зур'с означало подарить Куавитре сразу две победы: город без своевременной помощи и Саргх, который потом объявят сорванной выходкой полукровки. Бросить же город ради одного лишь Отнорка было бы такой же ошибкой — только оформленной как послушание. Значит, оставался единственный разумный ход: разделить удар, чтобы у них сохранились и свидетели выполнения поставленной цели, и шанс не отдать че'иль без сопротивления.

Так Саргх, задуманный как испытание силы, окончательно перестал быть красивой лестницей к посоху. Он стал неприятной развилкой судьбы: одна дорога вела к формальной победе, другая — к городу, который ещё мог ненавидеть его живым. Кельрак выбрал обе. Разумеется, именно так обычно и начинаются самые дорогие ошибки.

— Мы в деле.

Все посмотрели на неё. Наёмница стояла, скрестив руки, с тем выражением лица, которое Кельрак уже научился распознавать как «я приняла решение и спорить бесполезно».

— Серые Черти заключили контракт с вами, а не с вашей властью. Значит, если вы идёте в город, мы идём с вами. Наш контракт — с вами лично. Куда вы — туда мы.

И в этом, отметил Кельрак, не было ни пустой болтовни, ни лишней самоуверенности, ни наёмничьей бравады. Маята просто понимала безысходность ситуации: без его карт, его дублей и его права прохода по нижним переходам Черти далеко бы не ушли, а без её людей он терял единственный по-настоящему живой независимый отряд, который уже успел доказать свою ценность.

— В городе скорее всего сейчас настоящая мясорубка.

— Нам за такое и платят, — ответил за неё Дуга, не поднимая головы от топора. — Война — это наша работа.

Дилаэль, до этого молчавший, впервые за всё время совещания позволил себе подобие эмоций — едва заметную, кривую усмешку. Кельрак поймал её и удивился: это была не ирония и не горечь. Это было одобрение. Дилаэль одобрял решение наёмников — их простую, честную прямоту, их привычку называть вещи своими именами. В мире илитиири, где каждое слово — как плетение с двойным дном, эта прямота была как глоток свежего воздуха из трещины, ведущей на поверхность.

— Корпус