Бывшие. Сын для чемпиона - Анастасия Градцева

лигу, только теперь в команду Монако, — снисходительно сообщает Тая. — А я как раз живу там. Чувствуешь связь? — Она мечтательно вздыхает, а потом добавляет деловым тоном. — Надо будет сказать Вадиму, что теперь я согласна родить ему ребёнка. Он будет кипятком ссаться от этой новости.

Она идет к дальней стороне двора, к припаркованной там машине. Я стою и смотрю ей вслед. В моей груди вспыхивает короткое мстительное удовлетворение, когда эта красотка поскальзывается, нелепо взмахивает руками и едва не плюхается в грязь.

— Жаль, не упала, — бормочу я, когда ее машина выезжает из нашего двора.

А потом вдруг вспоминаю все, что она мне сказала, и спина холодеет.

Франция!

Вадим вернется во Францию.

Там у него футбол, там у него деньги и слава, там у него красивая Тая… а мы?

Что будет с нами? Со мной? С Даней?

Он ничего мне не говорил, значит, ехать планирует один. Без нас.

Зато с бывшей женой.

Что было в моей голове, когда я ему верила? Верила, когда он клялся, что никогда нас не оставит и всегда будет рядом, даже если я этого не хочу?

Я длинно, тяжело дышу. Меня накрывает волнами ярости — одна больше другой. Скоро я буквально тону в этом жаре, в этой кипящей злости и ненависти.

Швыряю ключи обратно в сумку и хватаю телефон. Трясущимися пальцами тыкаю в приложение такси.

Машина приезжает быстро: утро, заказов мало.

Молча сажусь на заднее сиденье, бросаю короткое «спасибо», когда водитель доезжает до дома Вадима, и выскакиваю из такси. Дверь подъезда открыта, под нее подложен камень. «Не закрывайте, ждем врача» — написано на листочке, который прилеплен скотчем к двери.

Бегу по лестнице на третий этаж и начинаю колотить кулаком в квартиру Вадима.

Один удар, третий, шестой…

Я тут все разнесу к чертям, если он не откроет!

Дверь открывается так резко, что я едва не падаю. Вадим стоит на пороге, с мокрыми волосами, грудь блестит от капелек воды, вокруг бедер обмотано полотенце.

— Полина?! — удивленно выдыхает он. — Ты…

Я не даю ему договорить.

Резко толкаю его обеими ладонями в грудь и шагаю в квартиру. Захлопываю дверь и выплёвываю прямо ему в лицо:

— Мудак! Какой же ты мудак! Ты опять мне соврал!

Глава 27.

Глава 27.

— О чем ты? Поля?

— Ты сам знаешь!

Я толкаю его в плечо. И еще раз. И еще.

Меня душат слезы, мне больно.

Мне так невыносимо больно, что хочется, чтобы стало больно и ему тоже.

Хотя бы физически.

— Поля, черт возьми! — рявкает Вадим и хватает меня за запястья. — Прекрати меня бить и скажи, в чем дело!

— В чем дело?! — ору я. — Ты еще спрашиваешь, в чем дело?! Тебя позвали во Францию! А ты мне не сказал!

В его лице мелькает неожиданная растерянность,

— Ну да, не сказал, — поколебавшись, говорит он. — А должен был?

Это становится последней каплей.

У меня перед глазами все заливает красным, я с неожиданной силой выдираю руки из его хватки и залепляю Вадиму пощечину.

— Ты обещал нас не бросать! — кричу я. — Ты обещал! Ты соврал, соврал!

Я не могу больше сдерживаться.

Это я — и не я одновременно.

Как будто все то, что я прятала в себе многие годы, вдруг вырывается наружу. Оно отвратительное, едкое, грязное, но удерживать это в себе просто невозможно.

Я хватаю первое, что попадается под руку, и швыряю это в стену. Раздается звон. Металлическое? Не разбилось?

Неважно.

— Поля, — звучит где-то сбоку его голос. Обеспокоенный, испуганный. — Успокойся. Успокойся, пожалуйста.

— Нет! Нет!

Я, как торнадо, проношусь по его дому, снося все на своем пути. Летит на пол тумбочка, осколками взрывается стопка тарелок, стоявшая на краю стола.

Я сейчас ужасна. Просто отвратительна.

И слова, которые льются из моего рта, тоже отвратительные, жалкие и слабые.

— Все меня бросают, все! Я устала, я так устала, это тяжело, это невыносимо. Я всегда одна. Всегда. Я хотела умереть, знаешь, как это страшно?! Когда умерла мама, я стояла над ее гробом и думала, почему не я. Так бы все кончилось. Я ненавидела ее, когда она умерла, понимаешь? Ненавидела. Маму. Ты знаешь, какие дорогие похороны?! Господи, я ужасная. Ужасная. Это же мама, а я так… Я отдала все деньги на ее лечение, у нас не осталось ничего, мы были нищими. А Даня хотел новое Лего. Он плакал и говорил, что хочет это чертово Лего, а у меня не было денег даже на ужин! И я ненавидела его в этот момент. Своего ребенка ненавидела. Но не могла его оставить, потому что у него была только я. Понимаешь? Нет, ты ни хрена не понимаешь. Тебе плевать. Ты поигрался с нами и уедешь. Ты говорил, что никогда нас не бросишь, ты обещал. Ты говорил, что все для меня сделаешь, а выбираешь ее. Не меня. Не нас. Ты всегда выбираешь не меня.

— Поля, я никуда не еду.

Я не слышу его.

Меня трясет, лицо горит, горло содрано от крика, но я все равно ору. Как будто хочу докричаться или выкричаться. Как будто это все имеет хоть какой-то смысл.

— Зачем ты пришел? Я поверила, я расслабилась, я теперь не смогу все тащить. У меня нет больше сил. Я больше не могу одна. Я НЕ МОГУ!

От этих слов внутри меня словно что-то разрывается — и льются слезы.

Их много, они как ручьи, хлынувшие весной из-под льда.

Я захлебываюсь рыданиями, бессильно опускаюсь на пол, чтобы сжаться в комок и исчезнуть, но внезапно меня подхватывают теплые сильные руки.

— Не сюда, — шепчет Вадим. — Тут осколки, ты порежешься. На диван. Иди ко мне, вот сюда.

Я вжимаюсь лицом в его влажную голую грудь, чувствую, как ладони успокаивающе глядят меня по спине, и плачу. Плачу, плачу, плачу…

Оплакиваю все то, что я потеряла безвозвратно.

Все то, что не могла оплакать, потому что было нельзя. Потому что я должна была быть сильной.

Моя первая отвергнутая любовь, мои мечты о выпускном и университете, моя студенческая юность с подружками, дискотеками и глупостями, моя мама, мое спокойное и счастливое материнство, мое личное счастье.

Все это исчезло. Всем этим я пожертвовала.

Я всегда держала лицо, я