Владетель - Тим Волков

— Первая кровь, — усмехнулся Дьяков. — Сдавайся, Громов. Жив останешься.

— Не дождёшься, — выдохнул я и бросился вперёд.

Коротко, резко, без замахов, экономя силы. Дьяков отступил, удивлённый моим напором. Клинки вновь звякнули.

Дзинь!

Есаул споткнулся о корягу, занесённую снегом. Я рванул, занеся шашку для решающего удара, но есаул оказался быстрее. Он подсек меня, и я рухнул на спину, больно ударившись копчиком. Клинок вылетел из руки, ушёл в сугроб. В левой ноге растеклась нестерпимым жаром боль. У-ух! Аж дыхание схватило.

— Хозяин! — закричал Базиль.

— Стоять! — рявкнул я, не глядя на него.

— Вставай, Громов, — рявкнул есаул. — Не хочу резать лежачего. Не по-людски.

Но это был не жест доброй воли — Дьяков просто был далеко от меня и все равно не успел бы подскочить, чтобы добить. Поэтому при всех и сыграл такого благородного воина.

Я поднялся. Нашёл шашку в сугробе. Пальцы онемели, плечо горело, но я сжал рукоять.

— Хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты умрёшь, — процедил есаул, криво ухмыльнувшись.

И вновь атаковал.

Удар был страшным. Есаул целился в голову, я едва успел подставить клинок, и его шашка, скользнув по моей, ушла в сторону. Я рванул вперёд, ударил рукоятью в лицо — Дьяков мотнул головой, из разбитой брови потекла кровь.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, Громов. Так и надо!

Он улыбнулся. Кровь залила глаз, но он продолжал улыбаться звериной, бешеной улыбкой.

— Некуда бежать, Громов.

— А я и не бегу.

Я бросил шашку, тяжелая она, неудобная, не под мою руку.

Дьяков опешил. Замер на секунду — и этого мгновения мне хватило.

Я схватил горсть снега и швырнул в лицо противнику.

— Ах ты сука! — заорал Дьяков, ослепленный. Шашка свистнула впустую.

Я нырнул под его руку, ударил ногой в бедро. Есаул взвыл, рухнул на одно колено, и я, навалившись, прижал его к земле. Выбил шашку.

— Экх! — только и успел выдохнуть Дьяков, пораженный моей прытью.

Я навалился грудью, прижал лезвие своей ножа к горлу противника.

— Всё, — сказал я, тяжело дыша. — Поединок закончился, есаул.

Дьяков замер, даже дышать перестал. Кровь тонкой струйкой стекала из рассеченной брови. Но глаза оставались ясными.

— Закончился, — повторил он хрипло, понимая горькую истину, что проиграл. — Режь, Громов. Ты победил.

Я медлил. Нож в моей руке дрожал.

— Режь, — рявкнул злобно Дьяков. — Чего ждёшь? По условиям — до смерти. Я проиграл. Значит, и мне — смерть.

Казаки молчали.

— Я не убийца, — сказал я тихо.

— Придётся стать, — усмехнулся Дьяков. — Таков бой.

— Не сегодня.

Я убрал нож.

Дьяков медленно поднялся. Пошатнулся — я подхватил его за локоть. Он оттолкнул мою руку.

— Зря, Громов, — сказал он. — Зря ты меня пожалел. Я бы тебя не пожалел.

— Знаю, — ответил я. — Но я — не ты. У нас был уговор. Ты проиграл, исполни свое слово.

— Я проиграл, — не хотя кивнул есаул. — По-честному. Казаки — свидетели. К форту твоему никто не сунется. Моё слово — крепкое.

— Слышали? — крикнул я, обводя взглядом круг. — Есаул признал поражение.

Казаки зашумели. Кто-то выругался, кто-то, наоборот, одобрительно закивал.

— Слышали! — ответил десятник, стоявший ближе всех.

— Тогда расходимся, — сказал я.

Но расходиться было рано.

Из темноты вдруг донеслось ржание коней, скрип полозьев, звяканье оружия.

— Кругом! Кругом становись! Не стрелять — это приказ! Без глупостей!

Казаки зашевелились, заговорили громче.

В свете фонарей из темноты выехали сани. В санях — человек в синей шинели с голубыми петлицами и красным кантом. Чёрная барашковая шапка с кокардой, серебристые погоны с четырьмя звёздочками в ряд. На поясе — шашка в ножнах, в правой руке — револьвер.

Позади саней — ещё четверо дюжих жандармов с винтовками.

Я узнал его. Штаб-ротмистр Ващенков. Тот самый, который допрашивал меня в жандармском управлении. Который строил из себя Шерлока Холмса.

Он спрыгнул в снег, поправил шинель, огляделся.

— Что здесь происходит? — спросил он строго. — Господин Громов, вы ранены? А это… — он взглянул на Дьякова, — это и есть есаул?

— Он самый, — сказал я. — Дьяков, Николай Семёнович.

— Дьяков, — Ващенков кивнул, достал из кармана бумагу. — Есаул Дьяков, вы арестованы. По поручению господина губернского прокурора и на основании ордера судебного следователя Пантелеева. Вам предъявлено обвинение в самоуправстве, разбое и превышении должностных полномочий.

Дьяков молчал. Смотрел на бумагу, на жандармов, на меня.

— Вы пойдёте со мной, — сказал Ващенков. — Без сопротивления. Иначе…

— Иначе? — усмехнулся Дьяков.

— Иначе еще и за неповиновение статью добавим!

— Лучше бы ты меня убил! — сквозь зубы прошипел мне есаул.

Дьякова связали и увели к кибитке.

Ващенков подошёл ко мне.

— Господин Громов, с вами точно все в порядке? — спросил он, глядя на моё плечо. — Кровь…

— Царапина, — ответил я. — Не страшно.

— А это кто? — он кивнул в сторону крыльца, где стояли, кутаясь в шубы, Лулу и Пелагея. — Господи… — лицо ротмистра вдруг залилось краской. — Мадемуазель! А вы-то тут каким боком?

— Каким надо, Александр Витальевич, — усмехнулась Лулу, укутываясь в шубу. — А вы, я вижу, не теряете времени. Уже и на заимку добрались.

— Дело, — ответил он, пряча глаза. — Служба.

— Служба, — она хмыкнула. — Ну, служите. А меня отпустите? Я замёрзла.

— Да-да, конечно… — он замахал руками. — Ревков! Назаренко! Сопроводите барышень в город. В пансион. К фрау Эльзе. И чтоб — без приключений!

Лулу взяла Пелагею под руку и, проходя мимо меня, прошептала:

— Спасибо, дядя Саша.

— Не за что, — ответил я.

Она ушла.

Я остался стоять посреди двора, прижимая руку к плечу, глядя на сани, увозившие Дьякова, на разъезжающихся казаков, на снег, который тихо падал сверху, заметая следы крови.

Подошёл Базиль.

— Александр Андреевич, — сказал он. — Вы как?

— Нормально, — ответил я. — Едем домой.

— В форт?

— В форт.

Я вернул парню нож, и не оглядываясь, пошёл к саням.

Глава XVIII

Прошло несколько