Любовь по сюжету - Айрин Дейн

Впереди тебя ждет поворот, который может показаться жестоким, а события будут развиваться не так, как подсказывала логика счастливых концовок.

Но помни: иногда именно там, где, кажется, что всё стало пеплом, и всходят ростки нового начала.

С любовью и некоторым сожалением,

Автор.

Эпилог

«С той поры не было ни одного дня, который бы я начинал без некоторого изумления, как человек продолжает еще жить, хотя ему вырвали сердце и отрубили голову». – Федор Тютчев

Это пытка, которую невозможно вынести… Осознание, что тебя больше нет рядом, не приходит ни через неделю, ни через месяц, ни через три. Скорбь мгновенно вплетается в каждодневность, прорастает в быту, как сорняк, который невозможно вырвать с корнем. Мне не хватает тебя. Твоего смеха, твоих сообщений поздней ночью, когда я уже давно сплю, твоего присутствия. Эта утрата не просто оставляет пустоту, она выжигает изнутри. Прямо под сердцем пульсирует жгучая боль, превращаясь в невыносимую агонию. Я буквально ощущаю горе, словно она – раскаленная до бела кочерга и вонзена в самое сердце. И, кажется, единственное спасение – дать тебе возможность прожить ту жизнь, которую у тебя отняли. Я без раздумий уступила бы тебе своё настоящее «завтра» если бы могла, но всё, что в моих силах – попытаться вернуть тебе будущее, которое выскользнуло из твоих рук, не успев стать реальностью. Подарить его не как воспоминание, а как шанс.

* * *

Я отчаянно не желала соглашаться с действительностью, и это была первая стадия принятия неизбежного – отрицание.

Был обычный будний день, середина рабочего дня. Телефонный звонок застал меня врасплох: на экране – неизвестный номер. Я подняла трубку и едва расслышала изломанный голос. Незнакомка, которая оказалась медицинской сестрой, сказала… сказала, что твоя борьба окончена. Что тебе не удалось выбраться из комы. Что ты ушла.

Я не сразу разобрала её речь или подсознательно не хотела понимать её слова. Мысль не укладывалась в сознании… Амри Эйбел умерла в возрасте двадцати пяти лет.

Не может быть.

Окружение начало дрожать перед глазами. Стены утрачивали четкость, предметы растекались, теряли форму, становились зыбкими. Казалось больше ничто не обладало такой, как раньше, определенностью.

Нет. Полная чушь!

Ты должна была выжить. Ты сильная. Ты всегда справлялась. А это… просто какая-то ошибка. Да, глупая, человеческая оплошность. Перепутали имена. Документы. Карточки.

Я бросилась в больницу, надеясь, что успею перехватить правду до того, как она станет необратимой. Мне нужно было видеть всё своими глазами. Убедиться. Разбить иллюзию или, может быть, доказать, что ты всё ещё здесь.

И я увидела. То, от чего упорно отворачивалась предстало передо мной в полной, беспощадной ясности. Эта встреча со страшной правдой вогнала меня в следующую стадию – гнев.

Я злилась. На всех. На всё.

На врачей, за их, как мне казалось, некомпетентность, за неправильно подобранное лечение, за то, что они упустили нечто важное. На медсестер, которые слишком равнодушно следили за твоим состоянием, за их автоматизм в голосе, когда речь заходила о тебе. На таксиста, что вёз тебя тогда, будто недостаточно аккуратно. На прохожих, что просто жили, не ведая, что весь мой мир рушится. На себя за то, что не была рядом. Но сильнее всего – на тебя, Амри.

Исступление охватило меня, как пламя, подступающее к высохшей траве – мгновенно и безжалостно. Огонь вспыхнул в груди и начал молниеносно расползаться, заполняя пространство. Он сжигал всё на своем пути, и я ощущала, как меня покидал разум, оставляя только обжигающую, всепоглощающую злость.

Хотелось кричать, бить, разрушать, лишь бы отразить хоть часть той ярости, что хлестала изнутри. Моё дыхание стало рваным, неглубоким. Образовавшаяся пустота в груди резко сжималась и все больше становилась похожей на тугой ком. Она стремительно подступала к горлу и душила. Глаза жгло. Сначала едва заметно, потом сильнее, будто слезы пробивали себе путь иголками. Некоторое время я беспомощно дрожала, металась, пытаясь ухватить хотя бы каплю кислорода. И когда мне всё же удалось сделать глоток воздуха, организм окончательно сдался.

Я заплакала. Беспомощно, некрасиво, безостановочно. Слёзы текли сами по себе не днями, а неделями. Любая мелочь могла стать спусковым крючком: браслет, как у тебя; твоя любимая песня в кофейне; то самое печенье на полке магазина. Всё напоминало о тебе и заставляло заново переживать потерю.

Я просила тебя быть осторожной. Просила не спешить, не подгонять водителя, но ты не послушала. Всё было бы иначе, не накрути ты себя из-за боязни опоздать. И тогда, захлебываясь слезами, я оказалась в ловушке бесконечного «что если…» – третьей стадии, что зовётся торгом.

А если бы я настояла, чтобы ты успокоилась перед тем, как разгоряченно выбегать к такси? А если бы ты просто пропустила ту встречу?.. Но реальность не поддается переигрыванию. Она холодна, прямолинейна, как строчка в свидетельстве о смерти. Ты умерла. И уже тридцать дней тебя нет. Ни рядом. Ни в этом мире. А я бессильна. И это, пожалуй, самое страшное.

Ничто не сравнится с удушающей тоской человека.

Прошел ещё месяц. Слёзы иссякли, оставив после себя оглушающую тишину, ту самую, что предшествует внутреннему опустошению. Я оказалась в четвертой стадии – депрессии. По словам моего терапевта, наступил этап «подготовительной скорби». Звучало почти технически, безлико, а на деле, казалось, что я утратила связь не только с тобой, но и с собой.

Мир поблек. Всё, что раньше радовало, вдохновляло, трогало – стало чуждым. Меня больше ничего не волновало, не интересовало, не задевало. Я не хотела ничего: ни еды, ни общения, ни солнца за окном. Никаких движений, никаких звуков. Иногда даже дыхание казалось лишним усилием.

Я спала сутками. Не потому, что нуждалась в отдыхе, а потому, что не видела смысла просыпаться. Чтобы открыть глаза, приходилось заставлять себя. Всё тело будто обросло свинцом. Каждое движение давалось с таким трудом, что я всерьез думала: легче сдаться. Я была готова ходить под себя. Бывали дни, когда мысль о том, чтобы дойти до ванной, казалась невозможной, и я могла не мыться неделями. Всё стало бессмысленно. Я лежала и смотрела в потолок, иногда без движения по несколько часов, и внутри меня не было ни одного живого ощущения. Только серое, глухое «ничто».

И не буду лгать: порой мысли уводили меня туда, где ты теперь. Я думала о смерти. Не как об