И ты это видел - Давид Зильберман

Сам начальник, оберштурмфюрер Зейдль, однофамилец нашего обершарфюрера, решил лично осмотреть заложников — как мы выглядим, хороши ли для бойни. Он спокойно, не спеша, подошел, оглядел нас, смертников, построенных в линейку, и негромко спросил у Фрике:　

— Die Jungen wollen Sie vernichten? (Этих молодых вы хотите уничтожить?)　

— Ja, die sind faul and schwach! (Да, они ленивы и слабы!) — четко отрезал Фрике.　

Я вдохнул, затаил дыхание и демонстративно выдвинул вперед свою широкую грудь — как бы в ответ на утверждение Фрике.　

Зейдль недовольно поморщился — он, оказывается, терпеть не мог лжи своих подчиненных.　

— Wievel kannst du tragen? (Сколько ты можешь нести?), — неожиданно спросил он у меня.　

— Zirka zweihundert Kilo! (Примерно 200 килограммов!), — не раздумывая, ответил я Зейдлю, хотя достаточно было поднять всего 100 килограммов — это лагерный «ценз» на жизнь, мера здорового человека.　

— Er lügt! (Он врет!), — перебил меня Фрике с плохо скрываемым страхом перед начальством.　

— Aufladen! (Нагрузить!), — коротко приказал Зейдль, едва взглянув на него.　

Если я не выдержу, сорвусь — конец. Сегодня же меня не будет, да и остальных проверять не станут, тогда прав будет Фрике. Он сейчас только это и хочет доказать. Я должен непременно выиграть, я здоровее других и не зря, рискуя жизнью, ловко воровал у немцев колбасу и консервы со склада. Это должно спасти меня сейчас.　

Пока по приказу Зейдля взвешивают груз — два мешка муки по 100 килограммов — и отмеряют 25 шагов, я туго затягиваюсь поясом и вспоминаю свой давний спор в лагере Спилве[136] с еврейским доктором из Литвы — я выиграл у него четыре пачки махорки, подняв четыре мешка с цементом по 50 килограммов. Я знал свою меру, вот почему так уверенно отрапортовал Зейдлю о 200 килограммах.　

Принесли мешки. Звучит команда. Это старт. Я начинаю экзамен на жизнь. Широко расставляю ноги, думаю только о равновесии — сейчас взвалят груз. Один мешок есть. Вот и второй. Глухо закряхтев под тяжестью второго мешка, я выпрямляюсь и, осторожно переступая, трогаюсь. Только бы не споткнуться — второй попытки не будет. Иду. Еще шаг, еще один, обливаюсь градом пота, смотрю только под ноги, уже и черта. Поворачиваю назад.　

На площадке гробовая тишина. А для меня решается вопрос — жить или нет. Вот и финиш. Боюсь сбросить мешки. Могут не засчитать.　

— Идти мне дальше? — спрашиваю, пытаясь из-под мешков бросить хоть беглый взгляд на начальника, уловить выражение его лица.　

— Genug! (Достаточно!), — слышу я и, не спеша, чтобы не испортить впечатления, разгружаюсь.　

— Наи ab von hier! (Убирайся вон отсюда!), — кричат мне, и я понимаю, что оставляют жить…　

Мои товарищи по приговору должны пронести по 100 килограммов — один мешок, это минимум. Борьба за жизнь продолжается.　

У ворот около машины стоят, покуривая, четверо латышей. Они приехали за нами, чтобы выполнить черную работу — убить и закопать. А пока что они с интересом наблюдают за «спортивной игрой», весело перебрасываются отдельными словечками, видимо, держат пари.　

Спектакль окончен, все выдержали экзамен. Обершарфюрер Фрике озабочен, мечется около Зейдля, что-то объясняет. Нам он, конечно, этого не простит, отыграется в другой раз.　

Нас, девятерых заложников, распускают по баракам, а машина у ворот гулко заводится, и четверо активистов «нового порядка» уезжают ни с чем.　

Позднее мы узнали, что эта машина после нас поехала в концлагерь Кайзервальд, там погрузили десять пожилых евреев и увезли на расстрел. Немецкий порядок был соблюден…

АКЦИЯ В ЛОБЕЛЕ

Вспоминает Вильгельмина Путриня

Однажды, в середине июля 1941 года, я по обыкновению пошла в Добеле. Мой хутор был в нескольких километрах от города, где стоял густой дым, и я подумала, что это пожар. Покупая газету и открытки, я обратилась к продавцу почтового киоска, расположенного на центральной улице:　

— Что это горит в городе?　

За него ответила какая-то прохожая:　

— Это горит синагога. Сегодня расстреляли всех жидов, наконец-то избавились от них, какой прок от их молельни!　

Меня охватили ужас и смятение, когда я представила эту бойню. У меня было много хороших друзей среди добельских евреев, со многими я ходила в школу, дружила с детства.　

— А как же дети? — крикнула я в ответ.　

Я не знала, что делать — кричать ли, возмущаться, и побежала в правление волости. Там я увидела много вооруженных айзсаргов, большинство которых были пьяны, еле стояли на ногах и сквернословили. Стараясь скрыть свое волнение, я почти спокойно спросила:　

— Что это сегодня здесь у вас происходит?　

Навстречу мне поднялся добельский бездельник и бандит Янцеп — верзила с красным мясистым лицом, заплывшим от водки:　

— Вашего Лейбку Герсона я уложил первой же пулей.　

— Бандиты! Что вы наделали, а что с его ребенком? — с отчаянием закричала я, уже не владея собой, я хорошо знала семью Герсонов.　

— Стану я тратить на него пулю? Я схватил его за ноги и раскрошил его Köpfchen (голову) о первое дерево…

И он стал мне подробно рассказывать, что там происходило…　

Всю ночь накануне группу карателей поили, как скотов, водки не жалели — хлебай, сколько хочешь. Руководили этой бойней трое специально присланных немецких эсэсовцев-головорезов, а вся команда исполнителей-убийц была набрана из местных бандитов.　

С пяти утра они стали загонять в грузовики всех евреев Добеле и окрестностей, и направились к лесу. Там перед расстрелом жертвам приказали выкопать длинный ров, после чего их выстроили у пропасти под дулами пьяных и озверевших бандитов.　

Они все знали друг друга в лицо — и убийцы, и жертвы. Им часто приходилось сталкиваться в мирной жизни: теперешние бандиты лечились у врачей-евреев, ходили к дантисту-еврею с больными зубами, у еврейских хозяев лавок покупали все необходимое. Теперь же эти люди стояли напротив своих палачей в ожидании смерти.　

Загремели выстрелы. Пули не достигали цели, обреченные подолгу не могли получить желанной смерти — палачи были пьяны и плохо стреляли. Уроженец и старожил Добеле кантор синагоги Утенос выстроил всю свою семью перед ямой и вознес руки к небу — он принимал это убийство евреев как кару Всевышнего. Затем он отошел от рядов и направился прямо к пулеметам.　

— Боже! Я должен все это видеть! — бормотал обезумевший старик. Никто из обреченных уже не понимал происходящего, жертвы лишались рассудка до расстрела. Кантора Утеноса убили последним — перепившиеся палачи с удивлением обнаружили подле себя того, чье место было в яме…　

Я знаю —