И ты это видел - Давид Зильберман

В начале января 1942 года, вскоре после больших акций, меня послали в один дом в «женском гетто»[129] исправить проводку — произошло короткое замыкание и не горело электричество. Когда я поднялся по лестнице к распределительному щиту, чтобы найти неисправность, вдруг, как из-под земли, появился Данцкоп[130], айзсарг, бывший латышский офицер, известный своей жестокостью и участием в многочисленных массовых расстрелах евреев в Риге и по всей Латвии.　

— Куда лезешь! — заорал он на меня. Я спокойно, деловито объяснил, что меня послал начальник полиции гетто Вандт исправить электропроводку.　

На шум в коридоре из соседней двери вышла женщина и по-латышски сказала ему, что уже несколько дней в доме не горит электричество. Он зашел в ее комнату и захлопнул дверь.　

«От этого типа нужно быть подальше, — подумал я. — Приду в другой раз». И бросился во двор. Видимо, Данцкоп услышал мои шаги и выскочил за мной. Я помчался что было силы. Вдогонку Данцкоп наобум два раза выстрелил. Я выбежал на улицу — кругом пустынно, двери всех домов закрыты, в окнах приспущены маскировочные шторы.　

«Тут где-то рядом, на улице Виляну, должна быть открыта аптека», — начал я соображать и, задыхаясь, влетел в небольшую комнатку, уставленную рядами разнообразных скляночек и пакетиками порошков в газетных и обойных обертках, с характерным резким запахом лекарств и карболки. В этой кустарной аптеке гетто провизоры буквально из ничего, из «воздуха», ухитрялись изготовлять лекарства. Правда, многим пациентам они никогда не понадобились…　

— За мной гонятся! — еле произнес я, задыхаясь, оторопевшему провизору. — Спрячьте меня!　

Сообразив в чем дело, аптекарь моментально сорвал с меня очки, шляпу, куртку и напялил не по размеру большой белый халат. Я встал перед стойкой, взял в руки какой-то пузырек, уткнулся в лежащую на столе книгу с колонками каких-то цифр и записей и стал ждать. Не успел я как следует отдышаться, как ворвался Данцкопф, обвел нас всех своими бешеными глазами и грозно обратился будто не к нам, а в пустоту:　

— Где он? Не забежал ли сюда посторонний еврей?　

— Нет, сюда никто не входил, — ответили ему.　

Данцкоп выбежал из аптеки в ярости, как хищник, жаждущий крови, в погоне за жертвой, и помчался рыскать по дворам.　

Кого-нибудь он непременно убьет сегодня, иначе не успокоится…

Часы

Однажды в мою каморку-мастерскую ворвался эсэсовский офицер с небольшим будильником в руках. Тут же за ним выросла фигура Розенфельда, моего хозяина.　

— Jude, почини будильник! — приказал мне строго офицер. Я взял в нерешительности будильник, повертел в руках, пошатал, послушал — механизм был мертвый.　

С часами я сталкивался впервые. По специальности я инженер-электрик, всю свою довоенную трудовую жизнь занимался преимущественно лифтами, электрическими машинами, электрозащитой и пр., а в общем — больше всего чертежами, а не монтажом.　

— Не знаю, смогу ли я это сделать, — начал я робко, и слова застряли у меня в горле — я увидел, как лицо эсэсовца налилось кровью, он выхватил пистолет и поднес дуло к моему лицу. Розенфельд, стоя позади офицера, начал делать мне знаки, усиленно мигая, что означало — надо соглашаться.　

— Если к утру не будет готов мой будильник, готов будешь ты сам! Мое слово верное! — и обер-эсэсовец резким движением всунул свой пистолет назад в кобуру, затем повернулся и так хлопнул дверью, что все затряслось и мои инструменты полетели с полок на пол. Было слышно, как, чеканя шаг, он удалялся. Мы остались вдвоем. Такая манера заказа задела даже моего эсэсовца Розенфельда, хозяина нашей казернации.　

— С этим шутки плохи, он из гестапо. Часы надо починить. Никуда не денешься, — вздохнул Розенфельд. — Вот что, — начал он рассуждать, пытаясь найти решение, и его маленькие крысиные глазки еще больше сощурились. — Я тебя отпущу в гетто, пойди и найди там еврея-часовщика, и выпутайся как-нибудь из этой истории. Запомни, он наш полновластный хозяин. До завтра часы должны быть готовы, ни дня больше! — и он ушел.　

Я остался наедине с блестящим немым будильником и своими невеселыми мыслями.　

Удивительное, однако, существо — человек! Когда жизнь в опасности и до конца остаются считанные часы, каждая минута, как и сама жизнь, становится безумно дорогой, и вопреки всему цепляешься, словно утопающий за соломину. Что делать? Зайца спасают ноги, а я должен полагаться только на свои голову и руки. Попробую сделать сам. Это мой единственный шанс.　

Я взял чистый белый лист бумаги, осторожно выкрутил все винтики и вынул часовой механизм. Стараюсь не волноваться, чтобы не забыть ничего потом, при последующей сборке, внимательно разглядываю массу колесиков и рычажков, пытаюсь понять тайну хода, тиканья, звона — что к чему. Я пробую закручивать все заводные пружины. Ход не заводится. Теперь мне становится ясно — лопнула главная пружина. Проходит час за часом, я не встаю с места. Уже полночь, а я все еще вожусь со злосчастными часами. Их ход и звон для меня означают жизнь.　

Прокалив конец пружины, я аккуратно припаял ее и собрал остальной механизм. Как будто все на месте. В заключение заливаю внутрь машинное масло, завожу. Идут. Я слышу равномерное тиканье — часы идут! Еще и еще раз проверяю завод и окончательно убеждаюсь — часы в исправности. Теперь можно лечь спать.　

С самого утра ко мне влетает озабоченный Розенфельд и выпаливает:　

— Ну что? Нашел часовщика? Не то господин офицер убьет тебя, а ты для нас очень нужный человек!　

Я победоносно указываю ему пальцем на столик, откуда на него смотрит начищенный до блеска будильник.　

— Schauen Sie! Sie gehen! (Посмотрите! Они идут!)　

Не веря еще своим глазам, Розенфельд осторожно снимает со стола будильник и прикладывает к уху. Он еще немного послушал ход, а затем хлопнул меня по плечу.　

— Недаром из всех евреев я выбрал именно тебя! Часы я отнесу сам, а то господин офицер выкинет с тобой еще какой-нибудь номер.　

Вскоре он вернулся и торжественно поднял вверх указательный палец:　

— Господин офицер назвал тебя “Universalmechaniker” (универсальным механиком). Радуйся!　

Побег

Сегодня 23 июля 1943 года. Мы, четверо евреев, в казернированных “Offizierunterkunft”, работаем последний день — получен приказ о расформировании казернаций. Все работающие там заключенные евреи обязаны перейти в концлагерь Кайзервальд в Межапарке.　

«Туда я не пойду! — решил я твердо, — это верная гибель. После всего пережитого мне не выдержать этот свирепый концлагерь». Я принял решение, и мне нужен был лишь подходящий случай, чтобы добраться до моей старой доброй