И ты это видел - Давид Зильберман

Я очень стара, мне 79 лет, уже скоро сойду в могилу, но я не хочу, чтобы эти страшные картины ушли вместе со мной. Пусть все узнают, как убивали евреев в Добеле.　

Рига, 1966 год

ПО ТУ СТОРОНУ ЖИЗНИ

Вспоминает Семен Пейрос

I. Западня

Много лет отделяют нас от того рубежа, когда мирная жизнь с ее привычными радостями и заботами была неожиданно прервана 22 июня 1941 года.　

Много примечательных событий произошли в нашей жизни до и после войны, но память неотступно возвращает на десятилетия назад, именно к тому времени, когда нацисты ввергли мир в чудовищную войну, которая принесла миллионам людей неисчислимые страдания и смерть.　

С первой же минуты, когда пришла страшная весть, все мои мысли были прикованы к фронту, я почти не отрывался от радиоприемника. Постоянные сообщения о мощи Красной армии, штампованные фразы-лозунги «Если враг нападет — будем бить врага на чужой территории…» и широко популярные бодрые песни-марши типа «Броня крепка и танки наши быстры» вселяли уверенность и оптимизм.　

Но уже дня через три многие наши знакомые стали говорить, что надо срочно эвакуироваться. Я не спешил, считая, что, в соответствии с радиосообщениями, фронт еще далеко, и к тому же мне была памятна Первая мировая война 1914 года, когда лишь через полтора года после начала войны немцы подошли к Риге. А сейчас не прошло еще и недели и такая паника.　

Все же было тревожно на душе. А тут еще, как назло, 18 июня моя жена с сестрой, обе учительницы, уехали со своими коллегами в Москву на экскурсию. Я был уверен, что, услышав о начале войны, они непременно примчатся домой, но от них не поступало никаких вестей.

Справа налево Миша и Люся Пейрос. Май 1941 г.

Так, в ожидании жены я остался в городе с двумя детьми — 16-летней дочкой и 13-летним сыном. Как-то в один из тех дней дочка неожиданно мне заявила:　

— Папа! Я звонила в райком, и мне сообщили, что нас, всех комсомольцев, мобилизуют на работы и мы будем жить на казарменном положении. Я буду тебе ежедневно звонить по телефону. Не волнуйся!　

Она ушла и три дня действительно звонила. Но 29 июня, обеспокоенный двухдневным молчанием, я решил пойти в Московский райком комсомола и выяснить, в чем дело.　

В райкоме было пусто.　

— Товарищ! Иди, домой, — сказал мне добродушно красноармеец, единственный дежурный. — Всех комсомольцев эвакуировали, видишь — никого нет.　

Это был плохой симптом, должно быть, немцы действительно уже близко, и я твердо решил срочно эвакуироваться с сыном.　

Отправились мы с ним на вокзал. Там стоял длинный состав без паровоза, набитый беженцами. Ни железнодорожные служащие, ни пассажиры — никто толком ничего не знал: когда отправится поезд, в каком направлении, к кому обратиться. Проторчали мы так в бесплодном ожидании часа три и решили искать попутную машину, но тоже безрезультатно. Вернулись мы домой ни с чем, в волнении и дурном предчувствии.　

Через пару часов донесся грохот нескольких сильных взрывов с военного склада в Межапарке, расположенном примерно в километре от нашего дома. Стало ясно — это отступают последние советские воинские части и взрывают боеприпасы, чтобы не достались врагу. Мы были уже в западне. Через два дня в город ворвались немцы. Так мы оказались под нацистской оккупацией.

II. Рабы

Декабрь 1941 года. Мы находимся в «малом гетто» на улице Лудзас. В двух метрах от дома протянулась высокая ограда из колючей проволоки. Глянешь в окно — маячит отвратительная морда часового. Чтобы не видеть его и не дать ему возможность заглядывать в комнату, я занавесил окно шторой. Хорошо еще, что в доме имеются ставни. Как начинает смеркаться, я их закрываю.　

Мы живем втроем в одной комнате, и вся наша обстановка состоит из трех кроватей, трех стульев и одной этажерки. Этажерка книжная, но мы используем ее как буфет. Там лежат хозяйственные принадлежности и запасы продуктов. Их, понятно, немного, и все наше богатство легко размещается на трех полках.　

Каждое утро к шести часам я иду вместе с сыном на невольничий рынок на улице Ликснас, к воротам гетто. Здесь мы все собираемся, чтобы примкнуть к какой-нибудь команде до того, как на проверку придет комендант.　

Встреча с комендантом всегда сулит мало хорошего, поэтому многие из нас, в том числе и я с сыном, предпочитаем недоспать час-полтора, проторчав здесь на холодном ветру или морозе, и выйти с одной из первых команд в город. Я стараюсь найти уголок около какого-нибудь дома или забора, где ветер не так силен; подпрыгиваю, делаю гимнастику, чтобы согреться, и стараюсь втиснуть сына Мишу в людскую гущу — там, в середине, чуть теплее. Время тянется медленно. Мы все ждем, пока не явится за нами немецкий солдат и не погонит на работу.　

Невольно вспоминаешь картины из прочитанных в юности повестей о рабах, невольничьих рынках, насильственной разлуке, когда отцов угоняли в одну сторону, матерей — в другую, детей — в третью. Глядя на эту толпу, приходит на ум мысль, что это вовсе не улица Ликснас, а тот самый невольничий рынок, но не прошлых веков, а нашего XX века. Но тут же возражаю сам себе: глупости, по сравнению с нашим гетто, рабство — это всего лишь детские шалости колонизаторов. Какие тут могут быть сравнения, если нас, четыре с половиной тысячи человек, заперли в клетку, ограниченную территорией из нескольких кварталов, отделенную от всего живого мира густой колючей проволокой, морят голодом, бьют без всяких причин и разбора, расстреливают ни в чем неповинных людей. Детей и женщин угнали, неизвестно куда. Живы ли они вообще? Какие мы были наивные глупцы! Могли ли мы себе представить, что можно убить без всякой вины в один день десятки тысяч женщин, детей, стариков?!　

«Да, — думаю я, стоя в толпе, — мы можем позавидовать рабам. По сравнению с нами, они были просто счастливцами».　

Но вот приезжают немцы, быстро набирают нужное им количество «рабов» и уводят. Куда и что делать — это не важно, да и спрашивать нельзя. Увидишь на месте. Тут выбирать нечего.　

Иной раз думаешь: может, вовсе не пойти на работу, забраться куда-нибудь на чердак или в погреб и отсидеться денек-другой. Но этого делать нельзя: поймают — крышка,