И ты это видел - Давид Зильберман

1940 года он за пару месяцев прекрасно освоил русский язык, и к сентябрю мы отдали его в 80-ю русскую школу на улице Грециниеку, организованную в бывшей женской гимназии «Виндзерайз». Прибывший однажды инспектор из Наркомпроса[133] познакомился с ним по рекомендации учителя математики и тут же предложил нам отдать мальчика для продолжения учебы в школу при Московском университете. Я согласился. Моя жена, безумно любя сына, не хотела с ним расставаться. Она не могла предвидеть, что оставляет его здесь для румбульской ямы…　

Накануне прихода немцев в Ригу Алик тяжело заболел — сначала скарлатиной, потом корью. Во время кризиса болезни он несколько дней бредил из-за высокой температуры, а когда, поправившись, узнал, что в городе немцы, безудержно разрыдался и никто не мог его утешить. Его недетская интуиция подсказала ему смертельную опасность.　

— Нам, евреям, здесь будет конец, — не переставая твердил он. — Это наша погибель.　

Успокоился он немного лишь в гетто и даже как будто повеселел, увидев многих таких же несчастных, как мы сами. Зато к осени, когда мой отец вконец пал духом, Алик серьезно, как маленький философ, задумчиво сказал ему:　

— Дедушка, что ты нервничаешь! Ведь тебе 70 лет, ты же пожил и видел свет. А я вот ничего еще не видел и то не нервничаю. Не переживай, прими все спокойно.　

Дорогое дитя! Он глядит на меня ежедневно с портрета. Его грустные глаза — это моя жгучая отцовская боль и несмываемый позор варварскому, так называемому «цивилизованному XX веку».　

Рига, 1965 год

ЗАЛОЖНИКИ

Вспоминает Завель Каплан

Как-то из нашего TWL (Truppen Wirstschaftslager)[134] — лагерь для обеспечения фронта продовольствием и обмундированием — сбежал Хона Залкиндер, паренек из Талси (ныне он проживает в Риге). Сразу после войны я узнал, что это был организованный побег трех братьев, разбросанных по трем разным казернациям.　

Было ясно — немцы этого не простят. Чувство надвигающейся беды охватило всех нас заключенных — по правилам концлагеря все оставшиеся в лагере отвечали за побег одного.　

Наутро, в 8 часов, наш старшина, обершарфюрер Фрике, выстроил всех 120 заключенных у того продуктового склада, где работал беглец. Подошли и застыли по стойке смирно, по-прусски, как манекены, трое эсэсовцев из администрации лагеря. Фрике зачитал короткое объявление:　

— Вчера сбежал Jude из лагеря TWL. Он пойман и расстрелян. По оккупационным законам должны быть расстреляны десять заложников. Следовательно, из вашей группы мы выберем остальных девять. Я буду подходить к каждому: если подниму большой палец вверх — значит, тому жить и строиться в правую колонну, если опущу вниз — это один из девяти заложников, он должен встать налево».　

И Фрике начал эту страшную лотерею. Прежде всего он направился к прямо к Иосифу Вестерману, высокому атлетически сложенному парню, и ткнул перед ним свой большой корявый палец вниз, к земле:　

— Raus! (Вон!)　

Его выбор был мне ясен. По расовым законам красивыми и стройными могут быть только арийцы, таких евреев быть не может, это ошибка природы, которую Фрике исправляет в духе современных немецких расовых законов.　

119 человек с замиранием сердца следят — кто следующий смертник.　

Мне кажется, я стал почти равнодушен к смерти, за эти два года уже привык — не нынче она придет, так завтра. А сегодня мои шансы выжить совсем невелики. Фрике меня терпеть не может, и сейчас это самый подходящий для него случай разделаться со мной. Так и есть. Фрике быстро проносится по рядам и останавливается передо мной:　

— Oh, mein Freund! Ich will dich gut einordnen! (О, мой друг! Теперь я тебя хорошо пристрою!), — злорадно усмехнулся он.　

Я не спускаю глаз с его пальца. Фрике чертовски высок и худ, как жердь, я же низкорослый и широкоплечий, и оттого задираю высоко голову, как птица во время питья. Палец Фрика поднят вверх, его крысиные глаза лукавы, он вроде улыбается, и на мгновенье я прочел в них — «жить». Сердце на мгновение забилось надеждой, как вдруг его палец-закорюка начал медленно поворачиваться и стал колом вниз.　

— Du bist noch nicht heraus! (Ты еще не вышел!), — взревел он.　

Оглушенный, не совсем понимая происходящее, не веря еще в окончательный приговор, быстро выхожу из ряда и направляюсь к левому краю, к одиноко стоящему Вестерману. Тут же мне вслед Фрике вывел Кутковича из Литвы, который стоял со мной рядом.　

— Из-за тебя и меня приговорили к смерти, — зло прошептал мне Куткович, — это потому что он тебя ненавидит.　

Я промолчал, лишь беспомощно развел руками. «Ну, чем я виноват, что так получилось? Несчастный случай. Могло ведь быть и наоборот». Я понимаю, что это не утешение, но что мне остается сказать?　

Четвертым смертником Фрике выбрал пожилого еврея из Германии. Кто следующий? Азарт, как на скачках, невольно передается и нам, приговоренным, хоть мне совсем безразлично, кто будут остальные — все они мои товарищи и со многими проведено вместе два года мучительной жизни.　

Игра окончена. Наша девятка смертников определена. Короткий приказ, и остальные разбредаются по своим рабочим местам. Двор пустеет. Начальство лагеря — Гленц, Зейдель, Хозе и Фрике — сошлось сзади нас в кружок и стали перешептываться. Я навострил ухо и из обрывков фраз уловил: они совещаются, какую бы оригинальную казнь придумать для нас.　

Гленц, не спуская глаз с нашей группы, заметил, что я прислушиваюсь. Подбежал и немецкой лающей скороговоркой выпалил:　

— Ты что шпионишь за нами! — и я получил такой оглушительный удар в челюсть, что с трудом устоял, отхаркался кровью и выплюнул зуб.　

Наконец Фрике объявил:　

— Ровно в час за вами придут, а сейчас марш наверх — работать!　

Ну что ж? Рейх должен был выжать из нас все силы до последней минуты жизни.　

Рыжего Хозе поставили с автоматом на вахту у входа на склад, а нам приказали перелопатить кучу муки. Я подошел к окну. Третий этаж. Что стоит жизнь? Может броситься вниз, и конец всей этой свистопляске страха и нервов? Нет, это я всегда успею. Я когда-то учился в хедере[135], и сейчас, не переставая, монотонно стучит в ушах молотом заученное библейское изречение: «Чудо может явиться внезапно…»　

Смерти я не боюсь, я видел много всяких убийств. Хорошо представляю, например, весь процесс вешания — эту казнь наблюдал много раз, даже мысленно ощущаю на своей шее грубые тиски затянутой петли, вижу последние конвульсии человека на рубеже жизни и смерти. Но сейчас, когда жизнь на исходе, до боли хочется жить…