И ты это видел - Давид Зильберман

День выдался как будто удачный. Фельдфебель Розенфельд с утра ушел на дежурство в гестапо, остались лишь несколько охранников из «вахе». Внимательно осмотревшись, чтобы не заметили стражники, я позвал в свою мастерскую на совет Кремера и Шапиро, четвертый — Ицик Гольфман — к этому времени ушел в "Soldatenheim" — солдатскую казарму на улицу Дзирнаву за супом (там нам изредка давали остатки еды — вознаграждение за изнурительный труд).　

Я посвятил друзей в свою тайну:　

— Хевре[131], я ухожу. Что вы думаете делать — пойдете в лагерь или будете скрываться?　

Марик Кремер тут же решил присоединиться ко мне:　

— Я иду с тобой, Беня!　

Моисей Шапиро, напротив, наотрез отказался:　

— Вас тут же схватят на первой же улице и расстреляют. Сколько уже было таких случаев!　

— Гарантий я тебе, конечно, дать не могу, — сказал я, — но в любом случае из-за моего побега ты не пострадаешь.　

(Я был оберюде — бригадиром, и по нацистским правилам подчиненные не несли ответственности за побег руководителя, а он за них отвечал. Считалось, что между любым руководителем и подчиненными стоит стена недоверия и враждебности, следовательно, они не могут быть соучастниками.)　

Я выждал момент, когда двор опустел, и бесшумно отпер ворота ключом, который заблаговременно подделал, затем дал сигнал Кремеру. Мы вдвоем незаметно выскользнули из нашего заключения и быстро направились в Московский форштадт, в сторону гетто.　

За первым же углом мы наскоро переоделись во все лучшее, что у нас имелось и что давно приготовили в расчете потом обменять на провизию. Малолюдными закоулками, петляя и внимательно озираясь, не следят ли за нами, мы подошли, наконец, к намеченному укрытию. Стучим в дверь. Она на замке — хозяйки нет дома. Очень досадно. Мы стали бессмысленно бродить взад-вперед поблизости, стараясь избегать встреч с прохожими. Мой товарищ по несчастью Марк Кремер — музыкант, до войны известный саксофонист, вдруг остановился:　

— Знаешь что, Беня, вдвоем ходить подозрительно и очень опасно. Тут недалеко за Даугавой живет мой довоенный ученик по музыке, я уверен, он не откажет мне в ночлеге на одну ночь, а завтра мы встретимся у твоей старушки.　

Мы расстались. Начало смеркаться. Я уже несколько раз подходил с разных сторон к дому Аксиньи, а ее все нет. Куда же она могла уехать или уйти? Я пытался вспомнить всех ее родных и знакомых. Теперь от встречи с ней зависела моя жизнь. Ее лицо возникало в памяти, стояло перед моими глазами, мне казалось, что она то появляется из-за угла, то выплывает из-за кроны деревьев. Измученный от волнения и несбывшихся надежд, я буквально грезил, рисуя приятные картины встречи.　

То ли в полусне, то ли в грезах, но я потерял, очевидно, на минуту свою привычную бдительность. Вдруг из-за угла прямо на моей стороне тротуара появился патруль из трех жандармов, вооруженных автоматами, в военной форме СС с металлическими нагрудниками и большими желтыми свастиками. Я хорошо знал шуцманов, носящих такую форму, — это звери, они убивают на месте без всякого разбирательства. Мне стало жутко, ком подступил к горлу, заныло под ложечкой, новые туфли, засунутые в карманы, стали почему-то невыносимо жечь. Я заметался на месте и стал лихорадочно шарить глазами, где бы укрыться на пустынной улице.　

И вдруг я увидел сияющий крест церквушки. Инстинкт самосохранения мигом сработал. Вот мое спасение! Круто, почти бегом, завернул я к дверям часовни, сорвал шапку, буквально упал на колени и начал истово креститься, изображая православного богомольца.　

Полицаи подошли поближе, на минуту остановились около меня, и, хотя я стоял к ним спиной, я отчетливо ощутил леденящий душу холод от впившихся в меня взглядов.　

— Tev ir taisnība, tagad es tev ticu, ka tas nav žīds, bet krievs. (Ты прав, теперь я тебе верю, что это не жид, а русский), — отчетливо услышал я сказанное по-латышски. Видимо, они искренне поверили, что я молюсь. Звуки шагов затихли — жандармы прошли мимо. А я еще долго не мог подняться и прийти в себя от внезапной встречи со смертью. На этот раз она прошла стороной.　

Алик Каплан

Памяти сына

В период латышского “Carte Blanche”[132], с первых же дней прихода немцев в Ригу, местные погромщики, поощряемые нацистской пропагандой, зверски расправлялись со своими соотечественниками-евреями якобы за прошлые дела «чекистов, коммунистов, буржуев» — грабили, издевались и убивали, опьяненные безнаказанностью и диким произволом.　

В этот период наш единственный сын Алик стал незаменимой опорой всей нашей семьи. К началу войны ему было 10 лет, он окончил четыре класса немецкой школы и прекрасно говорил по-немецки и по-латышски. В то время, когда евреи не смели выглянуть на улицу, а тем более пойти в магазин за продуктами или поехать куда-нибудь на трамвае, наш Алик, невысокий коренастый блондин, смело становился в очередь среди «стопроцентных арийцев». И ни разу ни у немцев, ни у латышей не возникало подозрений, что он чистокровный потомок иудеев. Он как нельзя лучше подходил под определение представителя «нордической расы» в соответствии с учением нацистских идеологов — по цвету волос, коже, форме носа, черепа и прочим анатомическим данным.　

Языковые и математические способности и особенно уникальная память этого мальчугана всегда вызывали удивление и восхищение его учителей. Помню, накануне установления советской власти, в 1939 году, мы решили отдать сына в еврейскую школу с обучением на иврите. Все лето он интенсивно и с интересом занимался древним языком, а осенью директор гимназии Гарфинкель, экзаменуя его в присутствии комиссии из нескольких преподавателей, обнаружил у него такие прочные знания иврита, что сыну не нужно было догонять тех, кто уже несколько лет изучал этот язык. А начал ведь он с азов, с алфавита. Благодаря своим удивительным способностям и необычайной памяти Алик всегда был в центре внимания своих сверстников, забавляя их нередко следующим образом: брал чистый лист бумаги, графил на клетки и давал своим приятелям либо сам под их диктовку заполнял их разными цифрами. Затем минуту-две он внимательно всматривался в цифры, поворачивался спиной и начинал называть цифры в любом порядке — слева направо, сверху вниз или по диагоналям. Довольная детвора радостно аплодировала маленькому фокуснику.　

Не зная дробей, он каким-то своим методом умел безошибочно извлекать квадратные корни, а если получалось дробное число, то результат он давал приближенно, например так: «Это будет между 11 и 12, чуть-чуть ближе к 12, и т. д.»　

После установления советской власти в Латвии в июле