Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

серию хроник, охватывающих историю империи от её возникновения до её конца. Большинство из них были напечатаны довольно рано, и в совокупности они представляют собой наиболее важный фактор, формировавший представление османов о самих себе, своём месте в мире и своих отношениях с другими.

Хотя османские хронисты, как и хронисты практически любого другого известного истории общества, занимались преимущественно своими собственными делами, даже эти дела включали определенные контакты с Европой — в войне, торговле, дипломатии и прочем. Подобные контакты время от времени находят отражение в османской исторической литературе, характер которой отражает изменения на протяжении сменявших друг друга столетий.

В период великих османских наступлений на Европу в XV веке османская историография была ещё довольно скудной, состоя в основном из простых повествований на простом турецком языке, отражавших мировоззрение и чаяния гази — бойцов пограничья за веру. Они видят европейцев сначала как врагов, а затем как данников, и проявляют мало знаний или интереса к тому, что происходит по ту сторону линии фронта. Однако они осознавали, что противостоят не только своим местным христианским противникам, и слово «франк» нередко встречается в перечнях врагов, с которыми они встречались и которых побеждали. В ранних османских сочинениях оно, как правило, обозначает итальянцев, и прежде всего венецианцев, с которыми турки столкнулись при своей экспансии в Грецию и на острова восточного Средиземноморья. Франки, разумеется, всегда терпели должное поражение и обеспечивали победителей впечатляющей добычей. Описывая победу, одержанную в 903/1497 году, ранний османский историк Оруч перечисляет огромное количество золотых и серебряных монет, горностаевых и других мехов, шелков, атласа и золотой и серебряной парчи, взятых у побежденных франков: «…и нашли они и разграбили всё это в таком неисчислимом количестве, что никто не стал утруждать себя повозками, лошадьми, мулами, верблюдами или пленниками. Пленных же было взято столько, что никто не мог их сосчитать». Единственные случаи, говорит Оруч, когда находили столь великолепную добычу, — это были джихады при Варне [1444 г.], при Косове [1389 г.] и при завоевании Константинополя [1453 г.] — «или так говорили». Два самых богатых народа в мире, продолжает он замечать, — это поляки и франки, «богаче всех прочих мирскими благами и потому доставляющие воинам веры огромную и ни с чем не сравнимую добычу».[198]

Более утонченное представление о Европе появляется, что несколько неожиданно, не в хронике или документе, а в эпической поэме, написанной в начале XVI века и прославляющей разгром европейской военно-морской экспедиции, направленной против турок. Сам по себе этот эпизод был незначительным. Турецкие войска захватили Модон и другие венецианские форпосты на греческом побережье. Венецианцам удалось заручиться поддержкой во многих частях Европы, и в ходе войны военно-морская экспедиция, в основном французская, но с некоторыми союзниками и вспомогательными силами, предприняла атаку на удерживаемый турками остров Лесбос в конце октября 1501 года. Экспедиция была отбита, и это событие послужило поводом для создания пространной поэмы-повествования, воспевающей турецкую победу. Поэт, скромно принявший прозвище Фирдевси Турецкий (в честь великого персидского эпического поэта Фирдоуси), объясняет, что турецкое завоевание Модона вызвало великое огорчение среди франков и особенно у их предводителя Рин-Папа, в котором едва ли можно узнать папу римского. Когда султан Байезид завоевал Модон, говорит поэт, франки были так устрашены его мечом, что Девять [Ионических] островов погрузились в море, словно крокодил. Когда «великий вождь безбожия, Рин-Пап», услышал об этом, он принялся создавать союз для возвращения Модона и разослал послания всем правителям неверных франков. Затем он представляет причудливый перечень франкских вождей, которые время от времени вновь появляются в последующем повествовании. Среди них — короли Франции и Венгрии, Богемии и Польши, причём двое последних названы, в соответствии со славянским мифом, Чехом и Лехом. Другие европейские фигуры — Кыз-хан, Дева-хан (то есть Изабелла Кастильская), которая посылает своего «бана» (венгерский термин для военачальника, часто используемый османскими авторами) — офицера, командующего испанским контингентом во флоте; Дожа — дожа Венеции; правителей Андалусии и Каталонии, рыцарей Родоса и даже князя Московии Ивана III.[199] В истинно эпическом стиле вражеским предводителям также дозволено произносить речи и писать письма, и они представляют в несколько поразительном свете то, что поэт считал верованиями и взглядами франков. Те, разумеется, видят и называют себя неверными. Особенно примечательное заявление приписывается одному из славянских князей:

Я слуга Христов, я раб идола Марка [Святого Марка Венецианского], я больший идолопоклонник и неверный, чем король венгерский.[200]

В шестнадцатом веке Османская империя находилась в зените своего могущества, и её историки отражают уверенность мусульман в своём неоспоримом превосходстве и непрерывном успехе. Лишь отправленный в отставку великий визирь Лютфи-паша, размышляя о бедах империи после своей опалы, предупреждал неблагодарного султана о двойной опасности: о коррупции внутри страны и о росте морской мощи франков. Большинство других историков не тревожили подобные заботы. Если о франках и упоминают, то с презрением, как о варварских врагах, или со снисхождением, как о данниках. В конце шестнадцатого и в семнадцатом веках встречаются упоминания о появлении франкских купцов и кораблей, а иногда и о прибытии франкских дипломатов в Стамбул. Османский историк Селаники Мустафа Эфенди так описывает прибытие в 1593 году второго английского посла в Стамбул, Эдварда Бартона:

«Правитель страны острова Англия, что находится в 3700 милях морем от стамбульского Золотого Рога, — женщина, которая правит унаследованным ею государством и сохраняет своё королевство и суверенитет с полнотой власти. Она лютеранского вероисповедания. Она присылает свои заверения в почтении, своего посланника, дары и подношения. В тот день состоялось заседание Совета, и послу были оказаны приём и почести по закону. Столь диковинный корабль ещё никогда не входил в порт Стамбула. Он пересек 3700 миль моря и нес 83 пушки, помимо прочего оружия. Внешней своей формой орудия те походили на свинью. То было чудо века, достойное записи».[201]

Английский корабль Селаники с его восемьюдесятью тремя пушками в виде свиней кажется несколько фантастичным. Но он, по крайней мере, знал, что в Англии правила королева-протестантка, и либо он сам, либо его информатор обратили внимание на более тяжелое вооружение, которое несли корабли, построенные для плавания по Атлантике.

В течение семнадцатого и восемнадцатого веков османские хронисты уделяют некоторое, хотя и не слишком большое, внимание отношениям с Европой. Различные европейские народы всё ещё неизменно именуются «английскими неверными», «французскими неверными» и так далее, хотя проклятия и оскорбления, обычные для более ранней историографии, становятся менее частыми и яростными.

В целом же османские историки, начиная уделять несколько больше внимания событиям