Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

Зия отказался верить, что британские подкрепления можно доставить из Индии через Красное море. Хаммер замечает: «Сэру Сиднею Смиту, которому я служил переводчиком при этой встрече, стоило неимоверных трудов, показывая ему карты, доказать, что между Индийским океаном и Красным морем существует сообщение».[190] Современная история Европы и Северной Америки предлагает примеры столь же поразительного географического невежества со стороны политиков и даже государственных деятелей. Однако подобное невежество, хоть и встречавшееся порой у правителей, не было характерно для политической элиты и обычно исправлялось хорошо обученным и осведомленным чиновничеством.

О человеческой географии Европы — о разных народах, населявших страны, смутно маячившие на османском горизонте, — в османской литературе сведений мало. Любопытное исключение составляет некий Мустафа Али из Галлиполи (1541–1600), известный историк, поэт и энциклопедист своего времени. По меньшей мере в двух местах Али предпринимает нечто вроде этнологии Европы. В пятом томе труда по всеобщей истории, который Европы не включает, он пускается в довольно пространное отступление о различных расах, с которыми османы сталкивались внутри и за пределами своих границ. Сходный пассаж встречается и в другом сочинении Али, где он рассуждает о различных типах рабов и слуг, а также о расовых качествах и склонностях народов, из которых их набирают. Разумеется, лучше всего Али осведомлён о расах внутри империи и щедро отражает обычные предрассудки рабовладельца. Ожидать от албанцев хороших манер и достоинства или от курдов — верности, всё равно что требовать от наседки, чтобы она перестала кудахтать. Столь же немыслимо, чтобы русская рабыня не была шлюхой или чтоб казак не был пьяницей. О балканских славянах Али судит несколько лучше. Боснийцы и особенно хорваты — люди порядочные. Из прочих европейцев он упоминает лишь венгров, франков и немцев (алман). Франки и венгры несколько схожи друг с другом. Они опрятны в привычках, касающихся еды, питья, одежды и домашней утвари. Они также понятливы, сообразительны и подвижны. Однако они склонны к криводушию и хитрости и весьма изобретательны в добывании денег. Что касается благовоспитанности и достоинства — качеств, которым Али придаёт значение, — то они посредственны. При этом они способны поддерживать связный и вразумительный разговор. Хотя их часто отличают красота и изящество наружности, мало кто из них обладает крепким здоровьем, и многие подвержены разным болезням. Их лица открыты и легко читаемы. Они чрезвычайно способны в торговле и, собравшись вместе для питья и веселья, предаются удовольствиям рассудительно. В общем и целом, говорит Али, это народ шустрый. Немцы же, напротив, упрямы и дурно расположены, искусны в ремёслах и тому подобном, но в остальном довольно отсталы. Они тяжелы на язык и медлительны в движениях. Мало кто из них переходит в ислам, и они предпочитают упорствовать в своём заблуждении и неверии. Однако они превосходные бойцы, как в коннице, так и в пехоте.[191]

Али, разумеется, писал с чужих слов. Полвека спустя Эвлия Челеби попытался сравнить венгров и австрийцев, основываясь уже на непосредственном наблюдении. Эвлия замечает, что венгры были ослаблены османскими завоеваниями предыдущего столетия, а те, кого не покорили турки, подпали под австрийское господство. Несмотря на это, он считал их намного превосходящими австрийцев, которые, с его точки зрения, были очень невоинственны. «Они точь-в-точь как евреи. Драться они не любят». Венгры — народ более достойный.

Хотя они утратили свою силу, у них по-прежнему прекрасные столы, они гостеприимны к гостям и являются умелыми земледельцами на своей плодородной земле. Подобно татарам, они всюду ездят верхом, запрягая пару лошадей, имея при себе от пяти до десяти пистолетов и сабли на поясе. Поистине, выглядят они точь-в-точь как наши пограничные воины, нося ту же одежду, что и они, и скача на таких же породистых лошадях. Они опрятны в своих привычках и в еде и почитают гостей. Они не пытают своих пленников так, как это делают австрийцы. Они упражняются в сабельном бою, подобно османам. Короче говоря, хотя и те и другие — неверные без веры, венгры — более достойные и чистоплотные неверные. Они не моют себе лица каждое утро собственной мочой, как это делают австрийцы, но каждое утро моют лица водой, как это делают османы.[192]

Если настоящее неверных давало мало ценного, то их прошлое — и того меньше, и османские историки обыкновенно не занимались историей Европы.

Впрочем, иногда проблеск интереса всё же возникает. Если верить одной ранней османской хронике, захват великого, исторического города Константинополя в 1453 году пробудил некоторое любопытство к его прошлому. Любопытство это было быстро удовлетворено.

Завоевав Константинополь, султан Мехмед увидел Айя-Софию и был поражён. Он расспрашивал жителей Рума и Франгистана, монахов и патриархов, а также тех ромеев и франков, кто знал свою историю, и желал выяснить, кто построил Константинополь, кто правил в нём и кто были его цари (падишахи)… Он собрал монахов и других жителей Рума и франков, сведущих в истории, и спросил их: «Кто построил этот город Константинополь, кто правил им?» Они, со своей стороны, поведали султану Мехмеду всё, что знали из своих книг, хроник и унаследованных преданий.[193]

Неясно, кем именно были эти монахи и хронисты, эти франки и греки, с которыми советовался султан. Доосманская история города, которую вслед за этим отрывком излагает османский хронист, совершенно фантастична и не имеет никакого отношения к греческой, римской или византийской истории города. Интерес султана Мехмеда к древней истории засвидетельствован независимо друг от друга и греческими, и итальянскими авторами, некоторые из которых в разное время состояли у него на службе. Однако его интерес, как бы то ни было, представляется уникальным и, во всяком случае, не оставил следа в османской историографии.

Первый турецкий исторический труд о Западной Европе был написан в конце XVI века. Он представляет собой историю Франции от легендарного основателя, короля Фарамунда, до 1560 года. Согласно колофону, он был переведён на турецкий язык по приказу Феридун-бея, занимавшего должность главного секретаря великого визиря с 1570 по 1573 год, и выполнен двумя людьми: переводчиком Хасаном ибн Хамзой и писцом Али ибн Синаном. Перевод был завершен в 1572 году. Поскольку он сохранился в единственной рукописи, находящейся в Германии, очевидно, что труд этот не вызвал большого интереса у турецких читателей.

В XVII столетии появляются признаки перемен, и некоторые турецкие историки и учёные проявляют интерес к Европе и даже некоторое знакомство с европейскими источниками. Сообщается, что некий Ибрахим Мюльхеми (ум. 1650) написал историю царей ромеев и франков, но ни