Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

в Нью-Йорке и других городах: тут черные, там белые, здесь метисы, тут итальянцы, там бразильцы, здесь японцы. Нет; тут всё бурлит в одном котле, и улица в своей физиогномической пестроте превращается в настоящий калейдоскоп. Какое же это великое искусство – разрешать противоречия, не разрушая их! Сохранять разнообразие, не пытаясь его упорядочить и насильно унифицировать! Очень хотелось бы, чтобы Рио сберег эту уникальную способность. Не надо идти на поводу у геометрической химеры прямых, как палка, авеню и симметричных перекрестков, у этого отвратительного шахматного идеала вечно спешащих куда-то современных городов, которые в угоду равномерности линий и монотонности форм приносят в жертву именно то, что составляет их неповторимость: неожиданные сочетания, своенравие и угловатость, а главное, контрасты – контрасты между старым и новым, между городом и природой, между богатством и бедностью, между трудом и праздностью, – которыми в Рио можно наслаждаться в их поразительной, ладной согласованности.

Несколько слов о том, что завтра может и исчезнуть

Некоторые из тех уникальных особенностей, которые придают Рио его пестроту и живописность, впрочем, уже под угрозой. В первую очередь, это favelas – негритянские кварталы посреди города. Увидим ли мы их через несколько лет? Бразильцы не любят о них говорить, и в социальном и гигиеническом плане это, безусловно, пережиток прошлого в центре города, который сияет чистотой и в котором благодаря образцовой санитарной службе за два десятилетия полностью искоренена желтая лихорадка, прежде массово косившая жителей. Однако они вносят в калейдоскопическую картину Рио особый оттенок, и хотя бы один из этих осколков в мозаике города стоило бы сохранить – как кусочек человеческой природы посреди цивилизации.

Эти фавелы имеют особую историю. Для негров, которые зачастую живут на мизерные доходы, было слишком дорого содержать квартиру в черте города, а добираться каждый день на работу из сельской местности – это лишняя езда туда-сюда и дополнительные траты. Поэтому они выбирали участки на холмах и скалах в центре Рио, в стороне от дорог, и, не заботясь правами на землю, строили себе дом или скорее хижину. Для такого mocambo[111] не нужен архитектор. Достаточно набрать несколько десятков бамбуковых палок и вбить их в землю. Потом заполнить пространство между ними глиной, которую предварительно следует накопать и утрамбовать. Пол утоптать ногами. Сверху покрыть чем-то вроде тростника. И фавела готова. В ней нет стекол – только несколько цинковых листов, случайно подобранных где-то в порту. Вход прикрывает занавесь, перекроенная из старого мешка, а иногда дверной проем украшен рейками из старых ящиков – и получается та же самая хижина, которую сотни лет далекие предки нынешних жильцов ставили в африканском краале. Обстановка не поражает роскошеством: самодельный стол, кровать, несколько кресел да по стенам цветные картинки, вырезанные из старых журналов. В остальном дом лишен каких бы то ни было современных удобств. Воду приходится носить от колодца по крутой, пробитой в глине или скале тропе; бесконечно, будто какой-то удивительный конвейер, женщины и дети тащат на головах драгоценную влагу, и не в кувшинах – это было бы слишком дорогостоящее приобретение, – а в старых канистрах из-под бензина. Электрический свет в лачуги не проникает, – по вечерам в зарослях мигают и моргают маленькие керосиновые лампы. И вновь – крутой подъем по ступеням, камням, выемкам; по пути немудрено свернуть шею или во что-нибудь вляпаться, так как между хижинами бродит удивительнейшая скотина: козы, тощие кошки, шелудивые собаки и костлявые куры; помои выливают куда придется, и мутная вода непрерывно капает со скал; словом, в пяти минутах от роскошного пляжа или бульвара ты словно оказываешься в полинезийской лесной деревушке или в африканском краале. Ты наблюдаешь апогей примитивизма – низшую форму быта и жизни, форму, которая в Европе или Северной Америке покажется почти невероятной. Но странное дело: это зрелище не вызывает ни тоски, ни отвращения, ни раздражения, ни стыда. Негры в фавелах ощущают себя в тысячи раз счастливее нашего пролетариата, живущего на съемных квартирах. Это их собственный дом, и они вольны делать в нем всё что захотят; по вечерам из хижин доносятся пение и смех – здесь негры сами себе хозяева. Если появится землевладелец или какая-нибудь комиссия с намерением прогнать их отсюда, чтобы построить на этом месте улицу или современный жилой квартал, они преспокойно переберутся на другую гору. Ничто не мешает им взять с собой свой утлый домишко, взвалив его на плечи. К тому же из фавел, поскольку они расположены высоко в горах, в труднодоступных углах и уступах, открывается самый прекрасный вид, какой только можно представить – не хуже, чем из фешенебельных вилл; великолепная природа затеняет крохотные делянки пальмами и щедро кормит местных жителей бананами; это та самая удивительная природа Рио, которая не позволяет человеку унывать и хандрить, постоянно лаская его нежной, лелеющей рукой. Сколько раз я забирался по скользким глиняным ступенькам в эти негритянские селения – и никогда не встречал здесь недружелюбных, мрачных лиц. Вместе с фавелами исчезнет необычный, неподражаемый кусочек Рио, и мне трудно представить Гавею и старушку Морру без этих бесстрашно облепивших скалы деревушек, которые своей примитивностью напоминают, сколько всего мы имеем и требуем, при том что даже в абсолютном бытовом минимуме, как в капле росы, может сосредоточиться вся полнота жизни.

Еще одна достопримечательность Рио, которая наверняка скоро падет жертвой цивилизаторских амбиций и, возможно, еще и морали (как это уже произошло в многих европейских городах, например в Гамбурге и Марселе),– улица, о которой не принято говорить: Mangue, большой рынок любви, ёсивара[112] Рио. Было бы здорово, если бы напоследок сюда наведался художник и запечатлел этот квартал: как под вечерними звездами мерцают зеленые, красные, желтые, белые огни и реют летящие ускользающие тени – фантастическое ориентальное зрелище, равного которому я в жизни не видел! Удивительное переплетение судеб придает ему особую загадочность. Окно за окном или, точнее, дверь за дверью – всюду томятся, словно экзотические животные в клетках, женщины разных рас и цветов, разного возраста и происхождения: негритянки из Сенегала и француженки, которые уже с трудом закрашивают морщины, изящные индианки и тучные хорватки; их тут тысяча, а может, и полторы, и все они ждут клиентов, которые непрерывным потоком струятся мимо, на ходу разглядывая выставленный в окнах товар. За спинами у женщин переливаются разными оттенками подвесные лампы, наполняя волшебными отсветами комнату, из мрака которой светлым пятном проступает кровать,– поистине рембрандтовская clair-obscur[113], которая сообщает этому обыденному и,