Тайное острие рапиры 2 - Александр Васильевич Чернобровкин

— Будем бриться? — спросил он.

В походах я бреюсь раз в три дня, даю коже отдохнуть. Не выспался, поэтому не хочется и потому соглашаюсь. Сажусь на поваленное дерево, и слуга быстро размешивает мелко наструганное мыло с водой, покрывает мое лицо пеной. После чего соскабливает ее вместе с растительностью острой раскладной бритвой с рукояткой из черепахи. Движения у Бруно Шаброля быстрые и отточенные, ни одного лишнего. В начале двадцатого века был бы известным цирюльником. Солдаты следят за нами, тихо обмениваясь впечатлениями. Они бреются очень редко, только бороды и усы подстригают друг другу.

После бритья умываюсь еще раз и приказываю запрягать лошадей и волов, а потом строиться поротно и начинать движение. Позавтракаем часа через два-три, как сейчас принято. Хотя замечаю, что некоторые солдаты что-то жуют на ходу, громко хрустя. То ли сухари, то ли оставшиеся с вечера пресные лепешки, успевшие засохнуть. Мы сейчас километрах в пятнадцати юго-западнее Лёвена. Часа через три будем как раз в одном дневном переходе и от этого города, и от Брюсселя. Пехота нас уже не догонит. Разве что впереди организуют заслон. Вопрос только, где на это взять солдат? На нашем пути только один город среднего размера — Монс, гарнизон в котором вряд ли превышает пятьсот человек.

58

В окрестностях городка Зинник много серо-голубого известняка, который называют петит (маленький) гранит. Это легкий в обработке декоративный камень. После полировки он темнеет и становится блестящим — гранитом для бедняков. На склоне холма из этой осадочной породы я и устроил засаду. Нижняя его часть густо покрыта деревьями и кустарником, а по другую сторону дороги были поля с желтоватой стерней от зерновых. Было жарко. Мухи и оводы слетелись к нам со всех Южных Нидерландов. То тут, то там раздавались шлепки — мои солдаты расправлялись с местной малой авиацией. Они затихли, когда появился дозор из десяти всадников. Шлем-морион был на голове только одного, ехавшего задним. Остальные повесили свой на переднюю луку седла, а на голову водрузили соломенную шляпу, у кого какая есть. Все блондины: или местные, или ирландцы.

Отряд из трех-четырех сотен кавалеристов догнал нас позавчера во второй половине дня. Не нападали, но и не отставали. Их передовой разъезд ехал на дистанции метров пятьсот за нашим арьергардом. Видимо, следили, передавая информацию своему командованию. Или просто контролируют наше движение, провожая до границы, или где-то впереди нам готовят встречу.

Вот и сейчас разъезд, утомленный палящим солнцем, не отстает от нашей колонны, которая несколько минут назад прошла мимо засады. Едут медленно, отупев от жары и монотонной езды. Головами по сторонам не вертят.

Минут через пять из-за поворота появляется отряд во главе с бравым командиром с черными широкими длинными усами, концы которых загнуты кверху, и смугловатой кожей. Скорее всего, испанец. Какой-нибудь нищий дон, которому, благодаря родственникам, удалось получить должность. Он тоже в шлеме-морионе, на который надет белый чехол, свисающий с боков и сзади, чтобы медленнее нагревался металл и от солнечных лучей закрывалась шея. В его подчинении, за редчайшим исключением, одни блондины, сменившие шлем на соломенную шляпу. Им тоже чертовски надоело шляться по жаре, но приказ есть приказ.

Я жду, когда весь конный отряд втянется в засаду и, положив ствол винтовки на ветку карликового, изогнутого деревца, прицеливаюсь и стреляю испанцу в середину шикарных усов, наверное, его гордость. Представляю, как каждое утро, а то и днем еще несколько раз, он расчесывал их перед зеркалом, напомаживал или что там они делают с такой красотой⁈ Пуля попадает четко в густую черную растительность под длинным крючковатым носом. Голова дергается, а потом вместе с туловищем опускается к шее каурого коня, некрупного, но статного, который испуганно шарахается к дальней стороне дороги.

Тут же мощным залпом грохочут мушкеты солдат двух рот — и как бы сдувают большую часть наездников с лошадей, которые испуганно несутся на поля. Там, где должен быть вражеский передовой разъезд тоже слышен залп, но пожиже. Я перезаряжаю винтовку, поражаю в голову блондина, который испуганно орет: «Отступаем! Отступаем!». Опять грохочут мушкеты — и меньше десятка всадников успевает выскочить из засады, несется в обратную сторону. Потеряв по пути трех человек, скрывается за поворотом. Эти уж точно следить за нами не будут.

— Выходим на дорогу, собираем трофеи! — приказал я.

Сам подошел к блондину, который приказывал отступать. Он еще жив. Сидит, опершись двумя руками немного позади туловища в накатанную дорогу, покрытую толстым слоем серой пыли. Пуля попала над правой бровью и вышла за левым ухом. Мозги не вытекают. Может, их просто нет. Лицо с красным, обгоревшим, облупленным носом, искривлено гримасой удивления, а не боли. Он смотрит на меня, как на инопланетянина.

— Где нас будут встречать? — спросил я на голландском языке.

Реакции никакой. Я повторил вопрос на английском и гэльском.

— Не понимаю, — ответил блондин на голландском.

Значит, все-таки фламандец, но тормозит.

— Где собираются напасть на нас? — медленно повторяю я вопрос и добавляю: — Если ответишь, окажем помощь и оставим в деревне, если нет, умрешь, и никто не узнает, что ты был героем.

Он долго молчит, глядя влево вверх — вспоминая, а потом выдает полувопросительно:

— На реке Ла-Эн?

— Она до Монса или после? — задаю я уточняющий вопрос.

— По пути, — отвечает он.

Что ж, для человека с дырявой головой он справился с задачей неплохо.

Я подозвал полкового лекаря, который присоединился к нам. Он быстро, за пару минут, ампутировал конечность, что при отсутствии обезболивающих считалось высшим классом. Я думал, он остался из профессионального долга. Куда там! Раненых у нас не было, поэтому хладнокровно добивал вражеских и вытряхивал трупы из одежды, складывая ее на обочине.

— Перевяжи его, помоги сесть на коня. В первой же деревне высадишь, оставишь у крестьян. Пусть они заботятся, — показав на блондина, приказал я.

Собрав трофеи, мы продолжили путь. Эта маленькая победа встряхнула солдат, внушила веру в то, что доберемся благополучно до Руана. Как я заметил, многие считали, что зря мы отделились от своей армии, что надо было прорываться в Северные Нидерланды на соединение с ней. Срабатывал стадный инстинкт. Это я кондовый индивидуалист из будущего, а они привыкли существовать толпой, которая, как они считают, чем больше, тем сильнее.

Я плохо знал эти места, карт не было,