Вечная философия - Олдос Хаксли

Майстер Экхарт

Но есть еще великое пробуждение, после которого узнаешь, что есть великий сон. А глупцы думают, что они бодрствуют и доподлинно знают, кто в мире царь, а кто пастух. До чего же они тупы!

Чжуан-цзы

Метафора «великого пробуждения» часто встречается в различных толкованиях Вечной Философии. В нашем случае освобождение можно определить как пробуждение от того бессмысленного, кошмарного или полного иллюзорных удовольствий сна, который зовется реальной жизнью, и как осознание вечности. «Такое трезвое блаженство»[360] – эта чудесная фраза Мильтона, описывающая восприятие благороднейшей музыки, как нельзя лучше, с моей точки зрения, передает стремление к просветлению и освобождению.

Ты (человеческое существо. – Авт.) есть, чего нет. Я – это я. Если ты прозреешь сию тайну души твоей, ни один враг не сможет тебя обмануть; ты ускользнешь из всякой западни.

Святая Екатерина Сиенская

Никто не может иметь сердечности, если он не един и не воссоединен в себе самом; горячность или сердечность есть обращение человека внутрь, в свое собственное сердце, чтобы постичь и испытать внутреннее действие или приветствие Бога. Сердечность есть ощутимое пламя любви, которое дух Бога зажигает и разводит в человеке, и последний не знает ни откуда оно приходит, ни что с ним случилось.

Рейсбрук Удивительный

Духовный прогресс достигается через постепенное осознание того, что «Я» ничтожно, тогда как Божество составляет всеобъемлющую Реальность. (Разумеется, если это знание чисто теоретическое, то оно совершенно бесполезно; в практических целях оно должно пониматься как непосредственный, интуитивный опыт.) Один из крупнейших знатоков духовной жизни профессор Этьен Жильсон пишет: «Вытеснение страха милосердием посредством смирения – вот в чем заключается аскеза святого Бернарда, вот ее начало, развитие и венец». Страх, беспокойство, тревога – все эти явления составляют сердцевину индивидуализированной самости. От страха не избавиться личными усилиями, поможет лишь растворение себя в чем-то более значительном, чем интересы личности. Это растворение в любом случае поможет разуму избавиться от некоторых страхов, однако лишь растворение в любимой и познаваемой божественной Основе способно устранить вообще все страхи. Сосредоточенность на любой цели, кроме высшей, означает, что личные страх и тревога переносятся на само дело – так, героическое самопожертвование на благо любимого человека или страны сопровождается, бывает, сомнениями в необходимости жертвы. А когда на жертву идут ради Бога или ради других людей во имя Бога, тогда не может быть никакого страха или вечной тревоги, поскольку божественной Основе ничто не может угрожать; даже неудачу или катастрофу следует принять как нечто, угодное божественной воле. Очень и очень немногие мужчины и женщины любят Бога настолько сильно, что им удается отринуть страх за любимых людей или за страну. Таких среди нас мало потому, что совсем немногие по-настоящему смиренны и способны к подлинной любви. Большинству людей попросту недостает необходимого смирения, поскольку они не осознают собственной индивидуальной ничтожности.

Смирение не в том, чтобы скрывать свои умения и достоинства, чтобы мнить себя хуже и зауряднее, чем мы есть на самом деле, а в том, чтобы ясно понимать, чего нам недостает, и не зазнаваться, ибо, чем бы мы ни располагали, чем бы нас ни наградил Господь, мы все равно остаемся ничтожными по сути своей созданиями.

Жан-Батист Анри Лакордер[361]

Свет усиливается, и мы видим, что сами мы хуже, чем полагали. Мы изумляемся тому, насколько были слепы, когда зрим, как из нашего сердца выпадает целый клубок постыдных чувств, подобных мерзким змеям, что выползают из потаенной пещеры. Но нет нужды изумляться или беспокоиться. Мы не стали хуже, чем прежде; наоборот, мы стали лучше. Если наши недостатки уменьшаются, то свет, благодаря которому мы их видим, усиливается, и оттого нас переполняет ужас. До тех пор, пока не появляются признаки излечения, мы не осознаем всей глубины недуга; пребываем в состоянии слепой самонадеянности и упрямства; мы – жертвы самообмана. До тех пор, пока плывем по течению, мы не осознаем стремительности потока, но едва пробуем взять в сторону, как немедля ощутим всю мощь стихии[362].

Франсуа Фенелон

Дочь моя, возведи себе две кельи. Первую настоящую, чтобы не бродить праздно по округе и не болтать. Выходи только когда необходимо или из любви к ближнему. Вторая келья – духовная, каковая всегда пребудет с тобой. Это келья истинного самопознания; ты познаешь в ней доброту Божью. На самом деле эти две кельи едины, и, живя в одной из них, ты должна жить и в другой; в противном случае душа впадет в отчаяние или в самонадеянность. Если углубишься целиком в самопознание, то придешь в отчаяние; если сосредоточишься на познании Бога, тебя станет искушать самонадеянность. Одно должно идти рука об руку с другим; так ты достигнешь совершенства.

Святая Екатерина Сиенская

Глава 10

Милость Божья и свобода воли

Освобождение – это уход из времени в вечность, а достигается оно через смирение и подчинение вечной Природе Вещей. Свобода воли дана нам для того, чтобы волевым усилием мы могли стереть собственное воление и навсегда обосноваться в «краю благодатном».

Фактически все наши свершения должны быть направлены на смирение, на покорность перед деятельностью и бытием божественной Реальности. Подобно эоловой арфе, мы наделены способностью либо внимать ветрам Духа, либо их чуждаться.

Всевместительный дух не умирает;

Сие зовется Сокровенной Прародительницей.

Врата Сокровенной Прародительницы

Назову корнем Неба и Земли.

Вьется и вьется, не прерываясь.

Пользу его исчерпать невозможно.

Лао-цзы

В любом толковании Вечной Философии человеческая душа признается феминной в своем отношении к Божеству, к личностному Богу и даже к Порядку Природы. Гордыня, или первородной грех, выражается в том, что личное «Я» воспринимается как самодостаточное мужское по отношению к Духу внутри и Природе снаружи и ведет себя соответствующим образом.

Святой Павел провел четкое и полезное различие между psyche и pneuma[363]. Правда, второе слово так и не вошло в широкий обиход, а безнадежно двусмысленный термин psyche стали употреблять для обозначения и личного сознания, и духа. Но почему западные авторы из рядов церкви ринулись рассуждать о человеческой anima (под которой древние римляне понимали низшую, животную душу), вместо того чтобы использовать слово, традиционно обозначавшее душу разумную, – animus? Полагаю, все потому, что указанным авторам любой ценой