Ночь гнева - Андрей Александрович Васильев

— За Калмыкию, — пояснил оперативник. — Без твоего рассказа я бы вряд ли вспомнил то, что нужно.

— А что именно? — мигом заинтересовался любопытный призрак.

— Потом расскажу, — пообещал Олег. — А сейчас извини, мне надо с документами поработать.

— Понял-понял, — покивал Тит Титыч и скрылся в стене. При всей своей общительности, иногда даже переходящей в назойливость, он был весьма деликатен, а также четко осознавал, когда можно побубнить и поворчать, а когда следует удалиться.

— Итак, — Ровнин потер ладони и открыл дело. — Ну-ка, ну-ка.

Речь в немногочисленных документах, составленных в теперь уже прошлом не только веке, но и тысячелетии, шла об убийстве, случившемся ранней осенью 1923 года. Пострадавшим был некто Славутин Антон Силович, двадцати трех лет отроду. Убит он был с особой жестокостью, а именно — ему буквально все кости в теле переломали, да еще и оскальпировали. Но не это для Олега было главным, а то, что во рту у жертвы были обнаружены волосы, свернутые в кольцо, причем не человеческого, а животного происхождения, то ли конские, то ли еще какие.

После того как Ровнин это прочел, он погладил себя по голове и похвалил за то, что, во-первых, не ленился тогда, три года назад, впитывать опыт предыдущих поколений, во-вторых, за памятливость.

Дальше — больше. Сотрудники начала двадцатых были, по ходу, ребята хваткие и не особо церемонящиеся при опросе свидетелей, тем более что убитый оказался для них типом социально дальним. Был Антон Силович сынком нэпмана, что поставил на Москве три десятка лавок, да еще в Петрограде два десятка имел. Мало того, из протоколов допросов становилось ясно, что был он парень сильно балованный и от своей безнаказанности всякий страх потерявший, а потому творивший вещи, за которые, по-хорошему, его следовало бы не то что в Лефортово, а на Соловки отправить годика на три. Тут тебе и пьяные драки со случайными людьми, и угнанное с биржи автомобилей таксо, которое после было разбито вдребезги о какой-то столб в Марьиной роще, и оскорбление представителей власти, которые не раз пресекали бесчинства нэпманского сынка. Ну а про обращение со слабым полом даже говорить не приходится. Ладно проститутки, они хоть знали, на что и за что идут, но среди жертв неуправляемого Антохи попадались и вполне приличного поведения особы, пару раз даже замужние.

Вот только в суде любитель разнообразных удовольствий, как экстремальных, так и чувственных, так ни разу и не оказался, поскольку папаша-нэпман всякий раз умудрялся погасить скандал до того, как он переходил в правовое поле. Проще говоря, закрывал рот потерпевшим и свидетелям чаще денежными знаками, реже при помощи административного ресурса. Народу, что простому, что служивому, в двадцать третьем году жилось пока еще не сильно хорошо и не то чтобы уж очень весело, поскольку страна только-только начала выкарабкиваться из почти десятилетия войн, потому и люди компенсацию за причиненный ущерб, и чиновники «барашка в бумажке» брали охотно. Сделанного не воротишь, а кушать-то хочется.

Но однажды нашла-таки коса на камень. В один недобрый для себя и окружающих вечер пресыщенный удовольствиями Антон возжаждал экзотики в виде девушки-калмычки, которая попалась его компании по пути из одной ресторации в другую. Девчонка была самая что ни на есть обычная — звали ее Ногала, само собой, комсомолка, днем на заводе «Серп и молот» работала, а вечером личную культуру повышала, записавшись в состав одной из «синеблузных» групп, где в компании с другой «комсой» бичевала пережитки царского строя и вновь нарождающуюся буржуазию острым словом.

Слово «нет» нэпманский сынок не то что не понимал, а попросту не знал, потому, когда Ногала сначала в шутку, а после уже всерьез ему отказала в любви и понимании, ее просто скрутили и отвезли за Калужскую заставу, в село Троицкое-Коньково, где у папаши Славутина имелся за бесценок приобретенный огромный яблоневый сад с пролагающимся к нему старым домом. Вот в нем-то бедняжку Ногалу и разложили на кровати, без суеты и спешки.

Ну а наутро, пока похмельные насильники храпели, калмычка повесилась на одной из яблонь, будучи не в состоянии понять и принять случившееся.

Проспавшись, гуляки обнаружили в саду труп, но ни паники, ни сожаления по этому поводу не испытали, сочтя, что так оно еще лучше получилось. Почему? Нытье девкино по утраченной невинности слушать не придется, плюс опять же удобно. Договариваться не нужно, потому как мертвячке деньги не нужны. После завернули тело в какой-то старый ковер, запихнули туда же пару камней поувесистее, утопили это дело в полноводном, по-осеннему дождливому времени Коньковском ручье, да и поехали в Москву похмеляться.

И все бы ничего, да вот только через три недели там же, в папашином саду, был обнаружен труп Антона Славутина с повреждениями, перечисленными в протоколе. И вот здесь тогдашним сотрудникам отдела свезло куда сильнее, чем старшему лейтенанту Никитской через сорок лет и лейтенанту Ровнину через восемьдесят. Штука в том, что тогдашний начальник отдела Ардов, мужик тертый, коммунист с дореволюционным стажем, бывший политкаторжанин, а после красный командир, в Калмыкии прожил года три до Октября, а после там еще и советскую власть устанавливал. Потому он, лишь услышав про то, как именно нэпманский сынок смерть принял и что у него во рту волосы скрученные нашли, сразу сказал:

— Шулмы работа. Причем старой и очень опытной. Только, ребятки, просто так они не убивают, причина должна быть.

После этих слов сотрудники притащили в отдел двух приятелей покойного Антона, где очень коротко, но при этом крайне убедительно посоветовали им рассказать, не обижали ли они в последнее время какого калмыка или калмычку. Те, конечно, пробовали юлить, но в двадцатые способов узнать правду у особо несговорчивых свидетелей у сотрудников милиции было куда больше, чем в более позднее время. И времена были попроще, и про службу внутренней безопасности еще никто слыхом не слыхал.

Московские озорные гуляки упрямились недолго и рассказали о том, что случилось в Троицком-Коньково, попутно добавив, что их в ту ночь было четверо, вот только третий приятель куда-то пропал, никто его уже дня два, наверное, не видел. Ну и в один голос добавили, что, мол, это Антон с запропастившимся дружком все провернул, а они двое совершенно ни при чем. Наоборот, отговаривали закадык творить беззаконие. Мол, зачем насилие? Девку же всегда уговорить можно. Или подпоить.

Третий дружок обнаружился поутру, в том же виде, что и убитый несколькими днями ранее